Мир подводный и земной
В неком царстве морском – знаешь, в море есть много империй —Правил царь Мартемьян с белым шрамом на древнем лицеОн собрал все богатства больших океанских артерийВ сундуках, в закромах. Сам, как водится, жил во дворце
Дочь была у него. Лизаветой её назовём мыЦарь души в ней не чаял, кормил и заботился, вотИ она подрастала надеждой всего водоёмаСнегом молодости заметая дороги невзгод
Но и в мире подводном, как водится, много соблазновНет наркотиков, правда, но выпить всегда до хренаМожно вина прекрасные пить и гулять с водолазомА поскольку на дне, то и пропасть тебе не видна
Лизавета втянулась в тусовки подводной богемыВечеринки, танцульки, ступеньки, ведущие внизИ однажды какой-то подпольный художник, непризнанный гений,Рассказал ей, что где-то – другая, нормальная жизнь
Он сказал, что на суше с небес опускается маннаОн сказал: «В городах, там повсюду горят огонькиЭмигрируй давай, не видала ты, что ль, океана?Здесь одни только рыбы, песок да морские коньки»
И бежит Лизавета, послушав чужого советаПо окольным путям, взявши курс на чужие огниВ шумный город вошла, там ослепла от яркого светаИ пропала, исчезла, так часто бывает с людьми
Царь бухал три недели, «Инструкцию» слушал и УмкуНо потом он встряхнулся, решил, что так больше нельзяИ поклялся себе, что отыщет того недоумка,Что плохой дал совет. И кивали морские князья
Он нашёл его где-то в расщелине между коралловТот с улыбкой трусливой ждал казни позорной своейКак так жить? Мир померк и любимая дочь убежалаЦарь сказал: «Бери меч, будем драться, богемный еврей!»
Они встали напротив друг друга с мечами из сталиСправедливость восторжествовала и царь победил,А царю уже слуги проворного ската седлалиИскры вихрем взлетели и к берегу царь поспешил
Вот он берег и вот он, холодный отравленный городЦарь идёт по проспекту, не веря усталым глазамВсюду адских машин напряжённый чудовищный грохотГде же дочка твоя, Мартемьян? Мартемьян, где ты сам?
Не услышит никто, хоть кричи, хоть пали из обрезаИ недолго топтал тротуар древний царь МартемьянЗастрелил его мент на проспекте Мориса Тореза,Тот в стрельбе по мишеням живым был искусный щемьян
И с тех пор в нашем мире не стало чудес и загадокВек кончается. Мы задыхаемся в тесном кольцеА подводное царство тихонько приходит в упадок,Забывая царя с белым шрамом на древнем лицеЗабывая царя.
Новые консерваторы
Было время, когда люди не были пешкамиИ когда поднимались волны прогресса дикогоУбегали в леса короткими перебежкамиИ питались корнями деревьев и ежевикоюИ хотелось им – если жить, так коммуной бесклассовойИ бежали сквозь синюю чащу олени белыеИ в посёлке лесном никогда никого не колбасилоА телевидения тогда ещё не былоСтарые, добрые времена…Ведь были старые, добрые временаОни были!
Грозы мира не достигали их переменамиПоколенья сменяли друг друга наплывами плавнымиА детей называли Димонами и ЕрменамиЧтоб они вырастали и помнили самое главноеНо бывало, что чей-нибудь сын становился вдруг шкурникомИ любил заветы отцов всё меньше и меньшеИ тогда его окружали люди с лицами хмурыми,И одним скотом на Земле становилось меньшеВ эти старые, добрые временаСтарые, добрые времена…Ведь были старые, добрые временаОни были!
Годы стрёмные. Деноминация. ЗапустениеТелефонный счёт мурлычет просроченным векселемСтать бы негром – сбежать куда-нибудь в КениюСтать бы инком – свалить да хоть в древнюю МексикуИли, может, дождаться рассветного катераИ рвануть на нём до ближайшего городаС автоматом, как террорист из группы Баадера,Чтоб в хрустальной душе зазвучали глухо и гордоЭти старые, добрые времена…Ведь были старые, добрые временаForever!
Снежинка в лавине
– Здравствуй. – Привет. – Как дела? – Нормально. — У меня ненормально. Пока.Вас заколебало, что я бухаю, так налейте же мне молокаТак возьмите меня и отогрейте, заверните в клетчатый пледНо здесь всё равно каждый день как последний. Так завещал мне дед.Так завещала мне русская степь, которая мне не нужнаКиномеханик сказал: «Завтра будет кино», но я знаю – не будет кинаВ 95-м мы бились с урлой – боль и отчаянье, ТверьА теперь ты не успеваешь проститься, и я закрываю дверь