- Может, пустим? - раздалось над ухом. В сердце мгновенно зажглась надежда. И так же быстро потухла, стоило раздаться звуку снимаемого со штанов пояса с солдатской бляхой.
Дурочка. Не туда они хотели её пустить.
Дикие ночные монстры из тёмного леса оказались не такими страшными, как те, что принадлежат обществу.
Губы задрожали, плачь стал громче, уже не скрываемый жалкими попытками освободиться. Щеку саднило и мелко-мелко пекло.
Кто-то схватил её влажной рукой за лодыжку, потянул к себе.
А потом упал на неё сверху.
Натяжение в волосах пропало, уши заложило собственным плачем и криками, сверху, омерзительно воняя, на ней кто-то лежал, придавливая ребёнка своим тяжёлым телом.
Усталость, апатия, страх и паника одновременно сковали её и сделали неподвижной куклой. Мысль, что всё уже кончено, стала единственной. Она уже мертва если и не физически, то во всех остальных смыслах - точно. На смену всему пришли рабские кротость и смирение: уже ничего сделать нельзя, а каждая попытка - это боль и разочарование.
Смердящее тело откинулось в сторону, сквозь закрытые веки слабо-слабо пробивались лучи тёплого света.
- Живая?
- Да хер её разберёт...
Голоса совсем другие. Один - слишком молодой, второй... От второго разит красным акиремским табаком.
Что-то изменилось.
- Эй, - тронули за плечо и потрясли, девочка всхлипнула и вжала голову в плечи, - Да не, живая вроде. Ты что, ушибленная? Как звать, лисёнок?
"Лисёнок"...
Открывает с опаской глаза. Первое, что видит - шерстяной плащ, в который её закутывают. Потом - мужские руки в грубых старых шрамах, на локтях - чужая кровь.
За его плечом молодой парень со странной каменной кожей. Он смотрит ей в голубые глаза странной полуулыбкой.
- Слава Чёрной Птице, надругаться над ребёнком не успели, скоты.
- Пусть в аду горят, подонки, - её лицо окутывает белёсый морок табачного дыма, она заходится кашлем. Снова смотрит на сидящего перед ней мужчину.
У того от лба до щеки загрубевший рубец шрама.
- Ну есть имя-то у тебя, или нет? - шрам двигается, как только он начинает говорить. И вслед за этим шрамом "лисёнок" натыкается на его глаза - золотые, кошачьи, зрачок щелью, словно продолжение этого шрама. Волосы - белая паутина, кожа - мрамор.
Они гаргульи.
Она открывает рот, ещё не совсем понимая, что весь ужас закончен. Что насильники лежат на земле, захлёбываясь собственной кровью. Она не понимает, что её безопасность - это их смерть.
- Может, она не в себе? - стоящий позади подходит ближе, наклоняется и пытается вглядеться девочке в глаза. Он выглядит моложе, голос тихий, на щеке красная капля. Они оба подозрительно похожи.
- Сиф, брата позови.
Сиф кивает и уходит, растворяясь в тёмном сумраке ночного леса. "Лисёнок" остаётся один на один с мужчиной с золотыми кошачьими зрачками.
Ей очень хочется сглотнуть, но горло никак не слушается. Язык прилип к нёбу.
Мужчина тянется рукой к своему поясу, отвязывает от него флягу и подносит к её губам. Помогает запрокинуть ей голову.
- Досталось тебе, да?
Ребёнок жадно пьёт, не обращая внимания на то, что вода ручейками течёт по её подбородку и щекам, капает ей на колени, размывает грязь на её лице. Стук сердца понемногу затихает, становясь спокойным и размеренным. Приходит осознание - всё хорошо.
Она ещё раз смотрит на мужчину перед ней, заглядывает ему в глаза немой просьбой. Ей очень хочется, чтобы её обняли и сказали, что теперь ей ничего не страшно. Незнакомец возвращает флягу на место.
Сиф возвращается из сумрака не один: за ним, пошатываясь и держась за голову, идёт второй. Невооружённым глазом видно - братья.
- Бать, головы рубить?
Обладатель дьявольски-жёлтых глаз кивает, вставая и отходя от девочки. Сиф с братом отвязывают от своих лошадей топоры.
Она снова не понимает, что происходит. Не понимает, для чего нужны топоры.
Потом братья укладывают полуживого разбойника на бревно. Тот поднимает дрожащие руки, измазанные кровью, шепчет: "Не надо..."
А потом умирает. Умирает одним коротким замахом топора и его касанием к своей шее. Голова висит на коже, губы мужчины дрожат, а из разрезанной шеи течёт красное и вонючее, сжимается и выталкивает кровь разрубленный пищевод. Ещё один удар - и его голова отлетает, капая на землю кровью.
Трое горгулей не меняются в лицах, их ничего не пугает, ничего не волнует. Только укладывают следующего, замахиваются топором... И рубят дальше, связывая головы убитых вместе. О чём-то переговариваются: тихо и без эмоций.
Кицунэ понимает - они тоже убийцы.
Сжимает губы и прикусывает себе язык, чтобы не закричать. Горло жжёт, словно бы в ожидании, что ей тоже отрубят голову. Паника поднимается по пищеводу вверх, затуманивает рассудок и сводит зрение к слепоте.