Сактон Крейн опустился на колени рядом с женщиной и погладил ее по щеке. - Ну-ну. Зло, принесенное в этот мир, должно быть уничтожено, ибо мы — безжалостные пастыри священного учения.
Старшая из Красных Плащей посмотрела на аколита и кивнула в сторону пленницы, держащей ребенка. - Отведи ее в ПОЖИРАЮЩИЙ ЛЕС. Принеси ее в жертву, чтобы мы были благословлены мягкой зимой.
Жестокая и безжалостная судьба для ребенка, которому не больше пары дней от роду. Если то, что обитало в этих лесах, не содрало плоть с ее маленького тела, то зверьи, которые ночью выслеживали остатки пищи, наверняка сделали бы это. Без вопросов аколит коротко кивнул и направился к женщине, которая держала ребенка на вытянутых руках.
Едва она приняла ребенка, аколит с ужасом наблюдал, как Сактон Крейн перерезал горло ливерийской матери.
Женщина задыхалась, хрипела и задыхалась, а кровь лилась из нее на песчаный пол. Удалось освободить одну руку, она схватила руку Сактона Крейна, из которой капала кровь с ножа, все еще зажатого в его руке.
Хриплые слова, произнесенные на ее родном языке, прерывались брызгами крови из ее рта, и Сактон Крейн широко раскрыл глаза, его тело замерло, словно оно было парализовано ее прикосновением. Его взгляд оставался прикованным к женщине, рот был открыт, словно он хотел кричать, но его голос как будто задушило что-то незримое.
- Древняя сила... освободилась... от рабства. Два мира задушены... ядовитым... покровом. - Слова ливерийской матери прервались ее предсмертными вздохами. - Из дерева гниения... ползут насекомые. Гниение и Запустение... не убиваемые сталью... заставят... самых сильных мужчин... преклонить колени.
Последние слова молодой матери висели в воздухе, как тяжелое покрывало гибели, и когда она наконец упала, отпустив Сактона Крейна, он отскочил назад, явно потрясенный тем, что она ему шепнула.
Его челюсть дрожала, когда он сказал: - Никто не должен об этом узнать. Никто никогда не должен об этом узнать!
Пленница из фонковского племени закричала, когда три Красных Плаща окружили ее, но звук быстро затих, когда они вонзили в ее тело свои маленькие клинки.
Паника скрутила живот аколиту, ее дыхание стало неровным, сердце забилось, когда она увидела кровавую сцену.
- К счастью, у тебя нет языка, чтобы рассказать об этом, иначе тебя постигла бы та же участь. - Мать Вона отрывала взгляд от кровавой сцены и повернулась к ней. - Поспеши избавиться от ребенка.
Опустив голову, аколитка снова кивнула и выскользнула из камеры с тихо лежащим ребенком на руках. Она пробежала по туннелям подземелья, которые хорошо знала, так как ее мать тоже была заключена в тюрьму Красными Людьми. Только по милости Сактона Крейна она поднялась до положения аколита, вместо того чтобы гнить в той же камере, где в конце концов умерла ее мать.
Ее мать опустила бы голову от стыда, увидев, как ее дочь несет новорожденного младенца на смерть, но, хотя такая мысль беспокоила ее, аколит отказалась отступать от своих обязанностей. Это означало бы наказание — возможно, отправку в тот адский лес.
По дороге к тяжелой деревянной двери в конце коридора она схватила одну из корзин, используемых для сбора трав в саду, и остановилась, чтобы положить в нее ребенка. Она подняла один из маленьких масляных фонарей, оставленных рядом с деревянным стулом, и прибавила пламя.
Поднимая капюшон плаща, чтобы скрыть лицо, аколитка толкнула деревянную дверь, борясь с порывами ветра, и вышла в зимний воздух. Замерзший пар от ее дыхания рассеивался в безлунной ночи, а ледяной снег хрустел под ее ботинками. Боже мой, ребенку не нужно было бояться злых зубов зверя, ведь этот безжалостный холод наверняка стал бы для нее смертельным, прежде чем что-либо еще.
Пламя лампы, заключенное в стекло и латунь, мерцало, качаясь на ее вытянутой руке, а корзину, зажатую в сгибе локтя, она держала, прижав плащ к груди, и быстрыми шагами шла по спящей деревне, мимо маленьких лавок и каменного фонтана. Несколько горящих очагов давали немного света, когда она продолжала идти по узкой тропинке за деревней, где ее поглотила тьма. Глазами она осматривала окрестности, выискивая признаки волков, которые, как говорили, иногда нападали на одиноких прохожих. Иглы холодного воздуха резали ее лицо сильным порывом ветра, а тихое плач из корзины вызвал страшный озноб по ее спине.
Она застонала, когда ее капюшон слетел, обнажив уши мучительному холоду. Проклятое дитя, почему не успокоишься! Чем громче она плакала, тем сильнее становилось желание прислужницы задушить ее, пока, по милости Божьей, ребенок наконец не успокоился. Не зная, что ей больше нравится — звук или тишина, — она побежала быстрее, подумывая о том, чтобы оставить ребенка на тропе. Но если мать Вона узнает, что она не принесла его в жертву ПОЖИРАЮЩЕМУ ЛЕСУ? О, какое наказание это повлечет за собой!