Зевандер научился оставаться бесстрастным, держать свои эмоции под жестким контролем, поэтому он не проявил к отцу никакой привязанности. Вместо этого он сказал: - Вернись завтра. У меня будет больше хлеба, чтобы поделиться.
ГЛАВА 15 ЗЕВАНДЕР
Настоящее время
Сидя на стуле напротив нее, Зевандер наблюдал, как спит Мэйвис, проводя большим пальцем по глубоким металлическим ребрам украденного кулона в виде скорпиона. Он гладил его, чтобы успокоиться.
Книга, которую она читала, лежала у нее на коленях, а голова откинулась в сторону, обращенная к нему, ресницы трепетали на щеках, покрасневших от пылающего камина. Угасающие угли дневного света тянулись через окно к ней, словно даже дневной свет не мог вынести мысли оставить ее. Наступал вечер — его последний шанс поохотиться на что-нибудь съедобное после безуспешной попытки утром. Они должны были уехать в город с первым светом и им нужно было пополнить запасы энергии.
И он был твердо намерен отправиться в лес — до тех пор, пока не увидел ее спящей.
Черт возьми, она была прекрасна. До боли.
Ее рука лежала на подлокотнике кресла-качалки, а безжизненные пальцы свисали с края. Дразня его.
Сжимая ожерелье, он закрыл глаза, вспоминая ночь, когда она коснулась его своими мягкими, нежными пальцами. Его мышцы напряглись, член напрягся в кожаных штанах, пока он погружался в воспоминания. Даже сейчас он все еще чувствовал ее призрачную ласку на своей коже. Как она сжимала его, словно острый конец лезвия, захваченный в ее ладони — нежно и осторожно, не с желанием взять, а с желанием дать, чувство, которое было ему настолько чуждо, что он задавался вопросом, было ли это его спасением или гибелью. Он всегда считал теплые ласки предупреждением перед холодным ударом кнута или лезвия. Обманом. Каждая часть его тела, к которой прикасалась Мэйвис, была переписана в нечто, чего он не узнавал. Нечто, что ощущалось как распутывание, как шаткое удержание того человека, которым он был раньше. Порочная душа, еще не лишенная возможности искупления.
- Ты ничто, кроме раба. Бесполезный.
Голос генерала Лойс впился в его череп острыми зубами, и он прижал ладонь к уху.
- Кто мог бы полюбить раба?
- Уйди из моей головы. - Эта мысль пронеслась в его голове как рык, и Зевандер зажмурил глаза, пытаясь изгнать ее. Острая боль пронзила его ладонь, и когда он посмотрел вниз, кровь стекала по его пальцам, которые так крепко сжимали металлический кулон, что костяшки стали белыми.
Он снова посмотрел на Мэйвис, и один только ее вид оттеснил этот проклятый голос в его голове. Он вспомнил, как она смотрела на него в ту ночь, когда они были вместе, так доброжелательно и без осуждения. Словно один взгляд мог стереть столетие позора. Унижения. Отвращения.
Словно ее руки могли избавить его от боли бесчисленных ударов кнутом и порезов ножом.
Зевандер не знал, что ее пальцы способны на такую магию, но, глядя на них и жаждая, чтобы она хотя бы раз погладила его по лицу, он был уверен в одном: эти руки обладали силой разрушить его, и, черт возьми, он был готов принять это.
Хотя он понимал причины, по которым она держалась на расстоянии, отсутствие прикосновений сводило его с ума. Не в смысле вожделения, хотя он не мог отрицать, что его тело напрягалось от одного только ее запаха. Нет, это было утешение, которое он не мог описать — как в тот день, когда он сбросил оковы и впервые почувствовал, как воздух коснулся его обнаженной кожи.
Он отчаянно жаждал этого. Ее.
Шелковистой текстурой ее кожи. Ощущением ее ногтей.
По его телу пробежал дрожь.
- Лунная ведьма, — прошептал он, и в его голосе слышалась мольба, как незашитая рана, просящая об исцелении.
Она была его. Его половинкой. Его гибелью.
Богиней милосердия, пойманной в его лапы, как бабочка, запутавшаяся в паутине.
Жгучая боль в бедре заставила его посмотреть на нож в своей руке — он не помнил, как взял его — окровавленный, а свежая рана прорезала его кожу, пробив брюки. Кровь покрыла его ладонь, когда он разжал ее, сжимавшую кулон в виде скорпиона. Удивительно, что он не раздавил эту проклятую вещь.