Когда тетя Сюзанна открыла дверь, Элеанора едва не плакала.
— Элеанора! — повторяла тетя. — О боже мой! Элеанора! Что ты здесь делаешь?
Элеанора пыталась сказать, что все в порядке. Неправда. Она бы не оказалась здесь, будь все в порядке. Но по крайней мере никто не умер.
— Никто не умер, — сказала она.
— О господи! Джоффри! — позвала тетя Сюзанна. — Подожди здесь, милая. Джофф!
Оставшись одна, Элеанора вдруг осознала, что не следовало прогонять Парка так быстро.
Не надо было отпускать его.
Она открыла дверь и выбежала на улицу, но Парк уже уехал. Его фургона нигде не было видно.
Элеанора обернулась. Тетя с дядей смотрели на нее с порога.
Телефонные звонки. Мятный чай. Дядя и тетя разговаривали на кухне еще долго после того, как она отправилась в постель.
— Сабрина…
— Их пятеро.
— Мы должны забрать их оттуда, Джоффри.
— Что, если она сказала неправду?
Элеанора вынула из заднего кармана фото Парка и разгладила его на одеяле. Парк был не похож на себя. Октябрь — это же целая жизнь тому назад. А теперь она попала в другой мир. Земля вращалась слишком быстро. Элеанора не знала, где она теперь.
Тетя дала ей несколько своих пижам — у нее был тот же размер, — но Элеанора снова надела футболку Парка, как только вышла из душа.
Она пахла им. И ароматической смесью сухих лепестков. И его домом. И мылом. И парнем. И счастьем.
Элеанора рухнула на кровать, ощущая пустоту внутри.
Никто никогда не поверит ей.
Элеанора написала матери письмо.
И в нем высказала все, что хотела сказать последние шесть месяцев.
Сказала, что просит прощения.
Умоляла подумать о Бене и Маусе — и о Мэйси.
Угрожала позвонить в полицию.
Тетя Сюзанна дала ей марку.
— Марки в ящике стола, Элеанора. Бери, сколько тебе нужно.
Когда Парк устал от своей комнаты, где не осталось ничего, пахнущего ванилью, он пошел к дому Элеаноры.
Иногда фургон стоял у дома, иногда нет. Иногда ротвейлер спал на пороге. Но сломанные игрушки исчезли, и больше не было никаких рыжевато-блондинистых детей, игравших во дворе.
Джош сказал, что младший брат Элеаноры перестал ходить в школу.
— Говорят, что они уехали. Вся семья.
— Хорошие новости, — сказала мама. — Может, эта милая мамаша наконец-то проснулась и поняла, что к чему? Ну, понимаешь? Это неплохо для Элеаноры.
Парк только кивнул.
Он думал: доходят ли письма до того места, где она теперь живет.
В спальне стоял красный дисковый телефон. В ее спальне. И когда он звонил, ей хотелось поднять трубку, чтобы сказать: «Слушаю, комиссар Гордон».[132]
Иногда, оставшись дома одна, Элеанора брала телефон в постель и слушала гудок. Она проводила пальцем по диску, делая вид, что набирает номер Парка. Временами, когда гудок прерывался, она представляла, что Парк шепчет ей в ухо.
— У тебя был когда-нибудь парень? — спросила Дани.
Дани тоже была в театральном лагере. Они вместе обедали, сидя на сцене и болтая ногами над оркестровой ямой.
— Нет, — сказала Элеанора.
Парк не был ее парнем. Он был всем.
— А ты с кем-нибудь целовалась?
Элеанора покачала головой.
Парк не был ее парнем.
Они не расстанутся. Не устанут друг от друга. Не разбегутся в разные сторона. И не станут изображать очередной глупый школьный роман.
Она просто остановятся.
Элеанора приняла решение еще в фургоне его отца, когда они проезжали Альберт-Ли.[133] Если они не собирались пожениться, — если все это было не навсегда, — тогда это просто вопрос времени. Они остановятся.
Парк никогда не будет любить ее сильнее, чем в тот день, когда сказал «до свидания».
А Элеаноре была невыносима мысль, что он станет любить ее меньше.
Если Парк уставал от себя, он шел к старому дому Элеаноры. Иногда там был фургон. Иногда нет. Парк стоял на краю тротуара и ненавидел все, ради чего существовал этот дом.
56
Письма. Открытки. Бандероли, гремевшие так, словно были наполнены аудиокассетами. Ничего не вскрыто. Ничего не прочитано.
«Дорогой Парк», — написала она на чистом листе почтовой бумаги.
«Дорогой Парк»… Элеанора пыталась объяснить, но любые объяснения разваливались на части. Правду очень сложно написать. То, что она чувствовала к Парку, было слишком горячим, чтобы это трогать.