Решив дождаться окончания танца, девушка села на одно из бревен, вздрогнув, когда голос сидевшего рядом мужчины обратился к ней.
– Элефтэрия? Вот уж не думал, что увижу тебя здесь сегодня!
Повернув к собеседнику голову, пряха встретилась с широкой искренней улыбкой Онезимоса. Это был миловидный смуглый юноша с бездонным оптимизмом в карих глазах. Пускай разговаривать по душам им не приходилось, Элерия знала о парне все, благодаря вечной болтовне Птолемы.
– Да, рада тебя видеть, Незис.
– Ты сказала это так, будто и не рада вовсе, – рассмеялся он совершенно беззаботно, обнажая безупречный ряд ровных зубов, – ну же, улыбнись.
– Почему ты не танцуешь? – быстро перевела тему девушка, бросая мимолетный взгляд на местного барда, неустанно бренчащего по струнам своей лютни.
– Вот, – тут же ответил Незис, вытягивая вперед левую ногу, ступня которой была перебинтована, – задел сегодня тяпкой, представляешь? Знахарка дала мне хороший настой – боль ушла. Но плясать не разрешила. Говорит, мол, беречь ногу надо.
Не найдя, что ответить, девушка лишь кивала, пытаясь выглядеть заинтересованной и обеспокоенной.
– Как бы ты чего в рану себе не занес.
– То же и знахарка мне сказала. Помнишь кузнеца нашего – Тарэуса? Он же тогда себе лопату в ногу воткнул, а через неделю так выгибаться в спине начал, что подумали все, мол, одержимый он. Выгибался, кричал от боли, а потом и помер. Говорят, целители городские такое лечить умеют, да только никогда бы жена кузнеца монет столько не насобирала.
– Помню. Талантливый был кузнец. Жалко его.
– Дети его не так талантливы, но старательны. И все ж подковы хуже стали…
– А ты, – зацепившись за мысль о городе, неуверенно произнесла Элерия, – никогда не думал перебраться поближе к городу?
– О-о, – протянул Незис, – мне там делать нечего. Другой там люд совсем. Тут я себя свободнее чувствую. Нет нигде таких полей плодородных, как у нас. Страшно было, когда война началась. Помню, мышей ловили, чтоб голод жуткий унять. Сестер моих старших в плен увели…Мелькнула у меня тогда мысль, чтоб деревню покинуть, да только бежать было некуда. Война до всех уголков дотянулась.
– Отчего же сейчас не хочешь?
– Я здесь родился, тут и помирать буду, как и предки мои. Не вижу я себя в месте ином. Здесь мой дом, и здесь душа моя.
– И всё ж боюсь я за Птолему, – неожиданно честно призналась пряха, надеясь посеять в душе Онезимоса зерно сомнения, – ежели придет опять война, не боишься ли ты, что повторит она судьбу твоих сестер? Чем деревня к городу ближе, тем больше шансы бурю переждать. Говорят, что укрывают города в катакомбах своих тех, кто от войны бежит…
Задумчиво пожевав губы, парень мотнул отрицательно головой.
– Свои проблемы там, Эри. Знавал я тех, кто и оттуда бежит в деревни приграничные. Не из мест бегут люди, а от жизни.
Завороженная всполохами костра, Элефтэрия, смакуя услышанные слова, перебирала в голове воспоминания о своей жизни. Она была непростой. Тяжелые роды унесли с собой жизнь матери, оставив крохотного младенца на попечении отца. Не будь тот священником, наверняка Элерия замерзла бы брошенная меж домов или была бы съедена соседскими свиньями, и все ж отец её не бросил, взрастил и обучил. Он был довольно старым человеком, похоронившим четырех своих жен. Ни одна из них не смогла подарить ему ребенка, гибли они от болезней, и месяца не прожив. Быть может, потому он девчонку и оставил…Она росла, убираясь и готовя, таская тяжелые ведра и раздирая пальца в кровь от стирки в холодной реке. Вечерами строгий отец учил её читать и писать, а каждое воскресенье брал с собой в местный полуразрушенный храм, где стояла крохотная фигурка богини удачи и плодородия. Ей предстояло выйти замуж в четырнадцать за того, кого изберет для нее отец, но война забрала его жизнь и жизни многих селян. Сбившись с Птолемой, как птички на ветке, они переживали суровые зимы, страдая от голода, холода и подвергаясь насилию во время набегов. Воины подкармливали их, бросая остатки еды в снег, иногда оставляли лекарства, если после ночи хрупкие тела блуждали меж жизнью и смертью. Она была красивой и потому иногда могла есть нормально, но отдавая свое тело взамен на еду, Элерия чувствовала лишь тошноту, получая ломоть хлеба.
Так прошло шесть лет. Шесть долгих ужасных лет, сделавших её тощей, надломанной и больной. Единственное, что хорошо умели делать местные знахари, так это прерывать беременность и лечить срамные болезни. Лишь сейчас спустя три года Элерия могла уверенно назвать себя здоровой…Некоторым девушкам повезло меньше. Порою жаждущие продолжения рода воины накладывали на своих жертв заклинания, защищавшие плод. Дети рождались, численность деревни пополнялась, но никто и никогда за этими детьми не возвращался.