– Нисколько.
– Милый, ты чокнутый, но я придумала, – сказала она, вдруг посерьезнев.
– Давай, докладывай, – сказал он, перестав, стоя на кровати на коленях, бороться с брючным ремнем.
Она привлекла его к себе и горячо зашептала что-то на ухо.
Езды до Баниаса оказалось минут десять. К моменту, когда они приблизились ко дворцу, взошла луна. Они бродили по сводчатым переходам, невольно замирая от звука собственных шагов. Она то и дело оборачивалась на него – не то всматриваясь в его реакцию, не то подставляя лицо поцелуям.
Вдруг она кинулась по одной из улочек, подсвечивая себе фонариком телефона, и наклонилась, сунув голову в нишу зарешеченного окошка.
– Зо-ди-а-ак! – прошептала она громко, приложив руку ко рту. – Зо-ди-а-ак, мы пришли тебя искать!
Дальше с ним произошло слабо объяснимое. Он задрал ей платье, рванул на себе ремень и овладел ею так грубо, как только хватило ему на это сил.
Что он помнил с тех пор?
Постукивание каблуков и невозмутимый сначала, но потом срывающийся голос:
– Зо-ди-ак! Зодиак, мы тебя нашли!
XIII
Назовем эту главку «Роден и Рильке».
Однажды второго мая, четырнадцати лет от роду, я сошел с перрона Московского вокзала и выбрался по Невскому к реке. Прогулка эта была одним из самых сильных впечатлений в моей жизни. Для человека, родившегося в полупустыне Апшерона и проведшего отрочество в промышленном Подмосковье, Ленинград предстал баснословным и неведомым – это был первый оклик цивилизации.
Сначала была поездка в Петергоф, где я шел от станции по лесу и видел, как деревья постепенно выстраиваются в парк, показываются дворцовые постройки, каскады фонтанов – и вдруг, за Монплезиром, всего через шаг распахнулась слившаяся с небом бесконечность Финского залива, от вида которой в восторге замерло сердце: дворец на берегу моря – разве не из «Аленького цветочка» образ?
Когда я шел в сумерках мимо горок переживших зиму листьев, по выметенной дорожке, мимо сбросивших часть досочных своих доспехов статуй, то увидел вдруг прозрачного великана в треуголке, вышагивавшего навстречу: дух Петра Великого обходил после зимы свои владения.
В Зимнем дворце я искал камею Гонзага (марка с ее изображением была у меня в альбоме). В конце концов выяснил, что камею забрали на реставрацию, и, довольный хотя бы тем, что подтвердилось ее существование, счастливо заплутал. Уже без сил я выбрался к выставке Матисса. Мне понадобилось несколько мгновений, чтобы осознать, что эта вспышка света была сокровищем; что солнечные пятна Матисса реальнее окружающего мира.
Вторую половину дня Эрмитаж бесконечно плыл мимо анфиладными внутренностями. Каждая картина, статуя, лестница – уводили в потустороннее пространство. На следующий день я пришел смотреть только Матисса, но все равно заблудился по пути к нему, как муравей в шкатулке сокровищ.
В результате я оказался у статуи «Спящий Гермафродит» и долго ходил вокруг, не веря своим глазам.
Так я потом и ходил по Петербургу – не доверяя зрению, и до сих пор я не вполне верю, что этот город существует: настолько он вычеркнут из ментальности страны и вместе с тем некогда создан для решительного формирования ее, ментальности, стиля. Странное соположение жилого и нежилого, не предназначенного для жизни и тем не менее населенного, слишком немыслимого и доступного – как некогда в Аничковом дворце герою Бабеля оказался доступен халат Александра III, рукава до полу, – странное замешательство от неуместности и красоты, понимание того, что красота умерщвляет желание, простую жизнь, – вот это все сложилось и выровнялось в образ великого города.
Нельзя сказать, что, глядя на «Спящего Гермафродита», уже тогда я это отчетливо понял, – но ощущение подлинности образа, чья суть была в совмещении влечения и недоступности, возникло в тот момент точной рифмой…
И вот – в связи с Ленинградом – особенно мне запомнился мой двадцать пятый день рождения. Вечер его я провел наедине с собой на съемной квартире в Бибиреве. Работал я тогда в Москве на «Войковской», в конторе, торговавшей компьютерами и «балалайками» – так назывались всяческие бумбоксы, которые нам из Сингапура контейнерами отправляли два моих однокурсника. Контейнеры с мониторами и прочей оргтехникой, прибывавшие из Хельсинки, надо было растаможивать и сопровождать со стоянки, которая находилась на Левобережной. Дальнобойщики, как правило, были уже на излете сил и, пожарив на паяльной лампе картошку с колбасой и уговорив пол-литра, спали в запертой кабине настолько беспробудно, что я их поднимал бейсбольной битой по капоту. В Бибирево я возвращался без чувств и ужинал обычно крабовыми палочками, банкой кукурузы и пакетиком майонеза, – все это я покупал вместе с солдатским Camel'ом (без фильтра) на выходе из метро у теток, торговавших разной снедью, разложенной на ящиках из-под овощей.