В тот свой день рождения я вернулся с мыслью о том, что пора кончать эти приключения с «балалайками» и возвращаться в Калифорнию. Настроение было так себе, я лег на тахту и обдумал свою скудную успехом жизнь. Мне она показалась ничтожной. Двадцать пять лет! Четверть века! А результатов – ноль. Ничего нет отвратительней, чем наличие амбиций, не подкрепленных достижениями.
Квартиру я снимал у молодой пары, которой почему-то заплатил за полгода вперед. Заплатил вместе с телефонными долгами сотрудника, сосланного директоратом в Сингапур, в наследство от которого мне и досталась эта квартира. Счета были астрономические, отражавшие расстояние между Малайзией и Москвой. Надо сказать, что – не знаю, как сейчас, но тогда Бибирево – это был вариант края света, то есть Москвы. И вот, лежа на обрыве реальности, я услышал напористый стук в дверь. Я открыл. На пороге стоял пьяный владелец квартиры и держал в руках кожаный футляр.
– Купи бинокль! – прохрипел он.
– Мне не надо.
– Офицерский! – надвинулся на меня хозяин. – Купи, догнаться хочу!
Я задумался и полез в карман. Так я снова совершил один из бессмысленных поступков, которыми была полна моя жизнь. Я стал владельцем прекрасного, можно сказать драгоценного оптического прибора, через который множество созвездий в ночном Крыму просыпались в мою жизнь…
У той отчасти балалаечной конторы имелся в Питере филиал. По долгу службы я часто общался с его сотрудниками, координируя доставку грузов. Разумеется, чаще всего мне приходилось разговаривать с секретаршами. Их было две. Ту, что обладала звонким вежливым голосом, звали Алла. Через некоторое время мы с ней стали болтать на отвлеченные темы и договорились, что я приеду в Питер познакомиться. Алла жила в новостройке близ Смоленского кладбища. Стоял декабрь, наполненный тьмой и морозной влажностью, пронизывающей все тело до последней клеточки. Смеркалось сразу после обеда, и едва проступившие к полудню кресты за кладбищенской оградой снова погружались во тьму. Мы с Аллой отправились в джазовый клуб, где выступал диксиленд Давида Голощекина, и потом увлеченно обнимались в какой-то подворотне, в которой, возможно, Акакий Акакиевич когда-то лишился шинели. Одет я был не по погоде – на мне был тренч Burberry (в сущности, шинель), купленный в Калифорнии на первую зарплату, и, хотя и с подкладкой и дополнительным суконным воротником, спасал он от промозглости не сильно. Гораздо слабее, чем объятия Аллы, которая скоро проводила меня на вокзал и, поцеловав на прощание, обещала приехать в следующие выходные. Так и случилось.
Я встречал ее у вагона, с Ленинградского вокзала мы отправились в Бибирево на такси. Усевшись на заднее сиденье, мы едва сдерживали себя, чтобы не показаться дикарями водителю. И вот мы ворвались в квартиру. Нижним бельем Аллы оказался какой-то новомодный кружевной комбинезон, и, судя по всему, она хотела, чтобы я овладел ею стоя. Но я подхватил ее на тахту и медленно раздел. И тут увидел, что у нее нет одной груди и большой шрам рассекает левую часть ее сломленной грудной клетки. Я опешил, но виду не показал. Так случилось со мной наслаждение барочным телом и поразительное впечатление – усекновенная грудь.
Барочное тело – наслаждение особенное: «никогда еще тело не было так изогнуто своей душой», – писал Рильке о работе Родена «Муза», о скульптуре, изображающей прекрасную девушку-калеку.
На следующее утро я проснулся с чувством неопределенности. Алла, еще спящая рядом, выглядела спокойной, но в ее лице читалась усталость. Я сидел на краю тахты, размышляя о случившемся. Мысли путались, но одно было ясно: за ночь она стала мне ближе. Вспоминались ее прикосновения, ее смелость. Это не просто привлекло меня – это задело что-то внутри. Все эти бессмысленные дни, крабовые палочки, планы вернуться в Калифорнию – все казалось пустым на фоне ее истории, ее шрама. Мы не говорили об этом. И не было нужды. Все и так было понятно.
После завтрака, состоящего из кислого кофе Pele, я проводил ее до метро. Мы разговаривали о мелочах, как будто ночь осталась за гранью реальности. Но в голове крутились вопросы. Что дальше? Вернется ли она? И хочу ли я этого?
На следующий день все сошло на круги своя. Работа, Левобережная, дальнобойщики, сорокафутовые контейнеры, пятнадцатидюймовые мониторы. Вроде бы ничего не изменилось, но я был уже не тот. Мысль об Алле сидела в голове, мешая сосредоточиться. Я решил ничего не форсировать, но понимал, что эти встречи будут продолжаться.