Он повернул голову, и её губы соскользнули с щеки, встречаясь с его губами и закрепляя гадючкино торжество.
Он... разделил его.
Признал поражение – ирония, вконец извратившая его сознание.
Оставив Конора дальше ковыряться в бумажках чародея, Лета направилась вниз, окрылённая, но неспособная отделаться от ощущения, что целовала саму смерть. Нет, ничего такого, неестественного или дьявольского; от него исходило вполне человеческое тепло, тень он отбрасывал, да и в целом выглядел так, что она никогда бы не заметила отличий, если бы не знала заранее.
Разве что он вздохнул раза три за всё время, даже не пытаясь притвориться смертным.
Голос его, как и поза, привычно вещали с высоты о её никчёмности. С закрытыми глазами можно было услышать в его словах нотки раздражения, такие знакомые, ленивые и совсем уж очевидные. Эта давным давно отработанная схема каждый раз имела успех, в ней практически не чувствовалась фальшь.
Но не сегодня.
Ведь глаза его перестали врать. И таких она прежде не встречала – столь глубокие, мудрые и злые, они могли бы принадлежать падшему божеству, запутавшемуся в тенётах своей безграничной силы, сосланному на землю за самые тяжёлые грехи. Они обещали растерзать ей горло, а после зализать рану. Они велели бежать. Они восхищались. Вопрошали. Звали. Уступали.
Ласкали. Ненавидели.
За всё, что случилось.
В них было столько боли и непонимания, обрушенных на Лету разом, что она действительно должна была предпочесть побег. Но она, как долбаный мотылёк, с радостью полетела к своей гибели. Разве могло ещё что-то в этом мире распалить её сильнее, чем эти глаза и губы, окунуть её в ядовитый дурман эйфории, заставлявший чувствовать себя... живой?
Чёртова болезнь.
Коснувшись его, она ощутила, сколько огня было внутри, чёрного и холодного, циркулировавшего по телу вместе с кровью. Она боялась представить, какая чудовищная сила скрывалась в этих руках, сжимавших край стола до треска, пока она целовала его. Эти руки переломали бы и её. Истёрли бы в пыль.
Но это всё ещё был Конор. С кривой ухмылкой, прираставшей к лицу по двести раз на день, с грубыми остротами и извечным недовольством всем, что его окружает. И именно Конор будто невзначай дотронулся до её запястья, когда они прощались. Жест тоски.
Жест добровольной сдачи.
Мысль об этом заставила её улыбнуться, пока она шагала по коридору.
«Это всё временно, правда?»
Ей не нужен его ответ. Она просто хотела расковырять эту болячку и посмотреть, как Конор отреагирует. А он и не сопротивлялся.
Ноги вынесли её за ворота, и улыбка умерла на губах.
Пепел остыл, смешавшись со снегом, но город продолжал тлеть, будто огонь просочился под землю и полыхал отныне там, сдобренный чертями. Ветер доносил жуткий запах кровавых ран и ведал о скорби сотен людей, заполонивших улицы, дабы оплакать павших и помочь тем, кто всё же выжил в бойне. Многие здания обрушились, а те, что устояли, были черны от копоти. Всюду виднелись воронки от чародейских снарядов, заполненные смрадными останками имперцев. Темпраст тонул в опустошении и разрухе.
Было тихо. Урывками доносились чьи-то стоны и рыдания, но они всё равно меркли на фоне воцарившегося горького молчания, затянувшего всех и каждого в свою тёмные пучины
Шеренги мёртвых выстроились до самого горизонта, вопя о цене, что северяне заплатили за свою победу. Она была ужасающе высока, никакая свободна, о которой грезили Сыны Молний, такого не стоила.
Их победа была смехотворна перед безобразным ликом войны, унёсшей слишком много жизней, чтобы продолжать её.
Может, Катэль был прав, когда заявил, что этот мир заслуживал забвения. Он уже был наполовину разрушен, он захлебнулся кровью. И метался в агонии перед своим концом.
«Я не могу уйти. И не стану. Если я могу им помочь, я это сделаю», – пронеслось в голове.
Потому что это правильно.
Может быть. А может, она просто боится никогда не простить себе, если сбежит.
«Уйду, когда всё станет совсем худо», – успокоила она себя, разворачиваясь обратно.
Но куда уж хуже...
Голову Соторнила она отнесла в общую яму за стенами, окружавшими виллу, – туда, где лежали прочие вражьи останки. Иногда, в свободные минуты, Лета прокручивала в мыслях всё, что скажет ему напоследок. Однако сейчас, глядя в его помутневшие глаза, на ум ничего не приходило. Только то, что голова сехлина была тяжёлой. Такой же, как башка Милована. И всё ещё мокрой от крови.
Подумать только, императрица поставила Соторнила во главе войска, будто отправила в ссылку за то, что произошло на Арене. Наверняка он не сильно огорчился по этому поводу. Лета представила, как он всё это время смаковал встречу с ней, какие вещи собирался сотворить с девушкой в случае, если бы имперцам удалось отбить Темпраст назад.