Воспитывали их.
По-нашему, по-русски.
Истошным криком, запрещением всего, задаривая гнет казарменный китайскою пластмассой.
…
Где нет семьи, нет человека, нет и Бога,
нет дружбы, нет влюбленности, идей,
нет сказок, нет открытий гениальных, нет ничего духовного,
а есть
блестящий магазин вещей,
нетерпеливо ожидающих хозяев.
…
От этого уже тошнит… как от гнилья.
Нет сил терпеть — вперед, на баррикады,
а терпишь, значит, задница привыкла.
…
Когда мы шли свергать царей, мы кровью красили знамена,
и кровь печатала слова:
«Свобода, равенство и братство».
Но в каждом веке силы зла, в конечном счете, побеждают,
и погрузив всю жизнь во тьму, надменный лозунг выставляют:
«Жестокость, разделение, рабство».
И этот горький ход событий Судьбой придуман для того,
чтоб каждый из живущих выбрал
себе кумира своего.
…
Но нету сил терпеть.
Скорей бежать на свежий воздух, в глушь,
подальше от людей.
В сосновый бор, гудящий тихим звоном шмелей летящих на цветы,
на берег старого затона, в прохладу ивовых теней,
к воде задумчивой, как небо,
и так же вечной, как оно.
Обитель рыбаков была когда-то шумным местом.
Но предприимчивый делец,
хозяин новый дома отдыха «Пескарь», о чем с трудом табличка за сиренью объявляла,
счел выгоду от вклада невеликой,
и все оставил так, как есть.
От павильона, там, где танцевали под хрип аккордеона, остались только пни, столбы давно пустили на протопку сторожки ключника, а крыша подевалась куда-то сама собою.
Кинотеатр с библиотекой так заросли малиной изнутри, особенно библиотека, что без бульдозера не пробуй и войти.
Из спальных домиков осталось три, и те без печек.
Баня догнивала в дремучих зарослях крапивы, став логовом лисиц,
а чердаки пустые обжили совы.
Но некоторые люди продолжали наезжать.
Подергать удочку.
Полюбоваться вечерами.
Хлебнуть природной пищи.
Вот и я приехал.
Мне близок первобытный дух товарищества -
без денег и чинов.
Приятно знать, что этот очень ловок и рукаст, и шутит без конца, а тот нетороплив, всегда почти молчит, зато учен и опытен, и все приметы знает, и сам ты понимаешь, что им не важно, кто ты, а просто, для порядка, понять хотят, кем среди них ты станешь - дровишек, что ли, наколол бы для костра.
Живой огонь — конечно же, он манит.
Особенно приятно на закате лежать у костерка, поглядывать на угли — где там ваши галереи! - и слушать бульканье ухи,
и слушать разговоры о добыче,
о надвигающихся ливнях с запада,
снастях,
о женщинах и о правительстве — ни слова!
И вот, послушайте, о чем заговорили — о боге!
- Ты, дьякон, голову мне перестань морочить, читать умею и читал, там как написано? Пришел израненный, голодный и хлеба попросил — и это он воскрес? И это бог?
Я не встреваю, жду, что скажет дьякон.
Тот бороду огладил и понес — догматы церкви и решения соборов.
О чуде воскрешения.
Тот спор тянулся тыщу лет.
А небо в полночь высыпало звезды, а наш костер горел в ответ.
И нужно ли нам верить в чудо?
Неистребим страх смерти меж людей,
мы верим в милосердие.
Все просто. Ведь это основной закон вещей.
…
Но я отравлен жизнью города.
Как наркоман, страдающий без дозы, я не могу без городской толпы ни жить и ни писать.
И снова я брожу и вглядываюсь в лица, и жду — куда пойдете вы?
Куда пойдешь, Россия?
Куда бы ни пошла,
я
рядом полечу, как альбатрос, любви раскинув крылья.