Каким-то чудом, инстинктивно, я успел сдвинуться на миллиметр, повернуть голову. Тварь вцепилась мне в ключицу вместо горла. Её когтистые руки начали царапать моё лицо, разрывая кожу, заливая всё кровью. Хлыст обвился вокруг шеи заражённого, и тот начал биться в конвульсиях.
Но что-то изменилось. Контролируемый хлыст не выпускал существо из своей хватки. Энергоадаптивность наконец сработала — параметры хлыста перестроились под тип противника. Заражённый взвыл от боли, его челюсти сомкнулись сильнее, проламывая мою ключицу. Хруст костей эхом отразился в моём сознании.
Я чувствовал, как осколки костей впиваются в плоть, как жизнь уходит вместе с кровью. Сознание начало мутиться, но я изо всех сил старался не отключаться. В ушах звенело, перед глазами плыли красные круги.
В этот момент заражённый схватил меня обеими руками за лицо и заглянул в глаза. Наши лица были так близко, что я чувствовал его дыхание — смрадное дыхание смерти и гнили, смешанное с металлическим привкусом крови. Его белые глаза, в которых не было ни капли человечности, смотрели прямо в мою душу.
Я увидел в них торжество победителя, увидел его извращённую радость от моей боли. Его губы искривились в жуткой улыбке, а когти всё глубже впивались в мою плоть. В последний момент перед тем, как тьма окончательно поглотила меня, я почувствовал, как его челюсти снова сжимаются ещё сильнее, дробя кости.
А потом сознание погасло, унося меня в спасительную темноту беспамятства. Последнее, что я услышал, был его торжествующий крик, эхом отразившийся в моём угасающем сознании.
25. Отец
Маленькая Полина, с чёрными задорными косичками, в которых играли отблески тусклого света, застыла на мгновение, прежде чем броситься к отцу. Её крошечные ручки вцепились в его штанину с отчаянной силой ребёнка, который ещё не понимает всей опасности ситуации.
— Папа! Не бей маму! — крик её был пронзительным, полным детской наивности и веры в справедливость.
Мужчина, массивный, с искажённым от ярости лицом, замер. Его кулаки, готовые обрушиться на хрупкую женщину, на мгновение расслабились. Но это была лишь иллюзия милосердия.
— А ну, мелкая! — прорычал он, резко развернувшись. Его огромная лапа взметнулась в воздух и отбросила девочку прочь, словно она была не тяжелее пушинки.
Полина отлетела к стене, ударившись о неё с глухим стуком. В её глазах застыло непонимание, смешанное с болью.
— Вы все тут живёте припеваюче благодаря мне! — его голос гремел, отражаясь от стен. — Ещё и смеете перечить? Неблагодарные суки!
Он сплюнул на пол, демонстрируя своё презрение. Пиджак, небрежно накинутый на плечи, казался символом его превосходства, его власти над этими стенами, над этими людьми.
Дверь хлопнула с такой силой, что задрожали стёкла. Квартира погрузилась в тяжёлую, давящую тишину.
В воздухе витал запах страха и унижения, смешанный с металлическим привкусом крови, которая, возможно, текла из разбитого локтя маленькой Полины, ударившейся о стену.
Тишина квартиры была оглушительной. Только тихое всхлипывание девочки, пытающейся подняться, нарушало это молчание.
Перед моими глазами все поплыло, меняя сцену.
В полутёмном подвале, где пахло металлом и машинным маслом, отец склонился над разложенными на верстаке механизмами. Его крупные руки, покрытые старыми шрамами, уверенно перебирали детали, словно струны невидимого инструмента.
— Смотри сюда, соплячка, — прорычал он, не оборачиваясь к дочери. — Это не игрушки, это — жизнь.
Пятилетняя Полина замерла, боясь издать лишний звук. Её маленькие ручки дрожали от волнения, а карие глаза, такие же пронзительные, как у отца, жадно ловили каждое его движение.
На верстаке перед ними раскинулись внутренности хитроумной ловушки: тонкие металлические пластины, пружины, провода, похожие на серебристых змей, и какие-то загадочные механизмы, назначение которых было пока за гранью её понимания.
Отец работал молча, лишь изредка бросая короткие, резкие команды. Его лицо, обычно суровое и неприветливое, сейчас казалось почти одухотворённым. Он был в своей стихии — стихии металла и механизмов.
— Вот эта хреновина, — он ткнул пальцем в спусковой механизм, — твоя смерть, если накосячишь. Поняла?
Полина кивнула, затаив дыхание. Она знала: сейчас нельзя ошибаться. Каждая ошибка могла обернуться не просто наказанием — потерей его внимания, а это было хуже любого удара.