3
Плановое обследование 25 августа выявило метастазы в брюшной полости, которые, по идее, должны распространяться, и рак станет генерализованным. Можно, конечно, попробовать радиотерапию, фактически это единственное, что еще оставалось предпринять, но, честно говоря, это тяжелые процедуры, и шансы на успех не превышают пятидесяти процентов.
Ужин прошел в полном молчании.
– Мы вылечим тебя, девочка моя дорогая… – сказала мама Аннабель, и голос ее дрогнул. Аннабель обняла ее за шею и прижалась лбом к ее лбу; так они просидели целую минуту. Когда мать ушла спать, она осталась в гостиной, полистала какие-то книги. Мишель следил за ней взглядом.
– Хорошо бы получить второе мнение, – сказал он после долгого молчания.
– Ага, хорошо бы, – непринужденно ответила она.
Она не могла заниматься любовью, шрам был слишком свежим и болел; но она долго обнимала его. В тишине она слышала, как он скрипит зубами. Тогда она провела рукой по его лицу и поняла, что оно мокрое от слез. Она нежно погладила его член, это возбуждало и успокаивало одновременно. Он принял две таблетки мепронизина и в конце концов уснул.
Часа в три утра она встала, надела халат и спустилась на кухню. Порывшись в буфете, нашла миску со своим именем, подарок крестной на десятилетие. Она старательно раздавила на донышке содержимое баночки с рогипнолом, добавила немного воды и сахара. Она ничего не чувствовала, кроме самой общей, почти метафизической тоски. Так устроена жизнь, думала она; в ее теле образовалась развилка, непредвиденное и беспричинное раздвоение, теперь оно больше не может быть источником счастья и радости. Напротив, медленно, но верно оно превратится в источник неудобства и несчастья для нее самой и окружающих. Следовательно, ее тело подлежит уничтожению. Массивные деревянные часы шумно отбивали секунды; ее матери они достались в наследство от бабушки, они уже висели тут, когда она выходила замуж, это самый старый предмет в их доме. Она подсыпала в миску еще немного сахара. Она отнюдь не смирилась, жизнь казалась ей злой шуткой, шуткой неприемлемой, но принимай ее, не принимай, так уж сложилось. Всего за несколько недель болезни, на удивление быстро, ею овладело чувство, типичное для пожилых людей: она не хотела стать обузой для окружающих. Ее жизнь в последние годы юности внезапно ускорилась, потом наступил долгий период скуки, а в конце все ускорилось снова.
Под утро, перевернувшись на другой бок, Мишель заметил, что Аннабель нет рядом. Он оделся и спустился на первый этаж: ее безжизненное тело лежало на диване в гостиной. Рядом, на столе, она оставила записку. Она начиналась так:
Мне хочется умереть среди тех, кого люблю.
Заведующий отделением интенсивной терапии в больнице Мо – мужчина лет тридцати с вьющимися каштановыми волосами и открытым лицом – сразу произвел на них приятное впечатление. Вероятность того, что она придет в себя, невелика, считал он; они могут посидеть с ней, лично он не возражает. Кома – странное состояние, малоизученное. Почти наверняка Аннабель не ощущает их присутствия, однако у нее сохраняется слабая электрическая активность коры; по идее, это соответствует определенному мыслительному процессу, природа которого совершенно загадочна. Да и сам медицинский прогноз далеко не однозначен: бывали случаи, когда пациент, находившийся в глубокой коме несколько недель, а то и месяцев, вдруг возвращался к жизни, но чаще, увы, состояние комы так же внезапно переходит в смерть. Ей всего сорок, то есть сердце по крайней мере должно выдержать, и пока больше ему сказать нечего.
В городе уже светало. Брат Аннабель, сидевший рядом с Мишелем, качал головой и бормотал себе под нос.
– Не может быть… Этого просто не может быть… – повторял он, как будто эти слова обладали какой-то магической силой.
Ну почему же, может. Все может быть. Мимо прошла медсестра, толкая металлическую тележку, на которой дребезжали пробирки с плазмой крови.
Чуть позже солнце пробилось сквозь тучи, и небо поголубело. День обещал быть прекрасным, таким же прекрасным, как и все предыдущие. Мать Аннабель с трудом поднялась на ноги.
– Пойду передохну… – сказала она, пытаясь унять дрожь в голосе.
Ее сын тоже встал, опустив руки, и как робот последовал за ней. Мишель кивнул им, но не двинулся с места. Он совсем не чувствовал усталости. Шло время, он чувствовал скорее странное присутствие наблюдаемого мира. Он сидел один в залитом солнцем коридоре на плетеном пластиковом стуле. В этом крыле больницы царил абсолютный покой. Иногда вдалеке открывалась дверь, выходила медсестра и направлялась в другой коридор. На верхних этажах городские шумы, доносившиеся снизу, были едва слышны. В состоянии полнейшей душевной отрешенности он прокручивал в мыслях последовательность обстоятельств, все этапы работы механизма, разрушившего их судьбы. Все представилось ему бесповоротным, предельно ясным, неоспоримым. Все представилось ему в застывшем свете закончившегося прошлого. Вряд ли семнадцатилетняя девушка может в наши дни оказаться такой наивной, а главное, вряд ли в наши дни семнадцатилетняя девушка придает такое значение любви. Если верить опросам и глянцевым журналам, за двадцать пять лет, прошедших с юности Аннабель, ситуация кардинально поменялась. Девушки стали рациональнее, искушеннее. Они беспокоятся прежде всего об успехах в учебе и стараются обеспечить себе достойную карьеру. Свидания с мальчиками для них просто тусовка, развлечение, в котором сексуальное удовольствие и нарциссическое удовлетворение играют более или менее одинаковую роль. В дальнейшем они стремятся заключить брак по расчету, исходя из приемлемого совпадения социально-профессионального статуса и определенной общности вкусов. Вследствие чего они, разумеется, лишают себя всякой надежды на счастье, поскольку последнее неотделимо от состояний близости и отчуждения, несовместимых с разумом в практическом применении, но девушки надеются таким образом избежать нравственных и сердечных терзаний, одолевавших их предшественниц. Впрочем, эти надежды вскоре улетучиваются: исчезновение сердечных мук и впрямь высвобождает место для скуки, ощущения пустоты, тревожного ожидания старости и смерти. Так что вторая половина жизни Аннабель оказалась гораздо печальнее и тоскливее первой, и в принципе, под конец у нее не сохранилось бы о ней никаких воспоминаний.