– Не понимаю, – сказала она, качая головой. – Не понимаю, как устроена жизнь. Знаете, она ведь всегда была хорошей девочкой. Ласковой, без проблем. Никогда не жаловалась, но я-то знала, что она не была счастлива. Ей не досталось жизни, которой она заслуживала.
Вскоре она ушла, заметно пав духом. Как ни странно, ему не хотелось ни есть, ни спать. Он побродил туда-сюда по коридору, спустился в вестибюль. Дежурный антилец на входе разгадывал кроссворд; он кивнул ему. Взял в автомате горячий шоколад и подошел к панорамным окнам. Между многоэтажками плыла луна, по проспекту Шалона ехало несколько машин. Ему хватало медицинских знаний, чтобы понять, что жизнь Аннабель висит на волоске. Правильно ее мать отказывается это понимать: человек не создан для того, чтобы принимать смерть, ни свою, ни чужую. Он подошел к охраннику и спросил, можно ли взять у него бумагу; тот удивился немного, но протянул ему пачку больничных бланков (именно по этому бланку Хубчежак много позже опознает его текст среди массы заметок, найденных в Клифдене). Некоторые человеческие существа с особым исступлением цепляются за жизнь и уходят из нее, как говорил Руссо, с большой неохотой; к Аннабель, он уже чувствовал, это не относится.
4
Аннабель умерла через день, и тем, пожалуй, лучше для ее родных. Нас вечно тянет сказать какую-нибудь хрень в таком духе, когда кто-то умирает; но ведь правда, ее мать и брат вряд ли вынесли бы затянувшуюся неопределенность.
В белом здании из бетона и стали, том самом, где умерла его бабушка, Джерзински во второй раз осознал могущество пустоты. Он прошел через все помещение к телу Аннабель. Тело было идентично тому, которое он знал, разве что тепло постепенно покидало его. Ее плоть стала почти холодной.
Некоторые доживают до семидесяти, а то и до восьмидесяти лет, полагая, что их еще ждет что-то новое, что приключение, как говорится, там, за поворотом; они, хоть убей, не образумятся, разве что когда уж совсем будут дышать на ладан.
С Мишелем Джерзински дело обстояло иначе. Он прожил свою взрослую жизнь в одиночестве, в полном вакууме. Он внес свой вклад в копилку человеческих знаний, таково было его призвание, таким образом он сумел выразить свой природный дар; но он так и не познал любви. Аннабель тоже, при всей своей красоте, так и не познала любви; а теперь вот ее не стало. Ее отныне бесполезное тело лежало мертвым грузом на постаменте, в ярком свете. Крышку гроба закрыли.
В своем прощальном письме она просила ее кремировать. Перед кремацией они пили кофе в холле больницы; за соседним столиком цыган с подсоединенной капельницей болтал о тачках с двумя приятелями, зашедшими его навестить. Тусклый свет пробивался сквозь уродливые плафоны, напоминавшие огромные винные пробки.
Они вышли на солнце. Здания крематория находились рядом с больницей, в одном комплексе. Кремационная камера представляла собой большой куб из белого бетона в центре такой же белой площадки; их ослепили отблески света. Горячий воздух извивался вокруг них мириадами крошечных змеек.
Гроб закрепили на передвижной платформе, ведущей внутрь печи. Коллективная скорбь продлилась полминуты, затем служащий запустил механизм. Зубчатые колесики, приводящие в движение платформу, слегка скрипнули, и дверь закрылась. Через иллюминатор из жаростойкого стекла можно было наблюдать за процессом горения. Мишель отвернулся, когда из огромных горелок вырвалось пламя. Еще секунд двадцать на периферии его зрения сверкало красное свечение, после чего все закончилось. Служащий ссыпал прах в прямоугольную коробочку из древесины пихты и передал ее старшему брату Аннабель.