Они не спеша поехали обратно в Креси. Сквозь листву каштанов на аллее Отель-де-Виль светило солнце. По этой аллее они с Аннабель гуляли после уроков двадцать пять лет назад. В саду ее матери собралось человек пятнадцать. Ее младший брат приехал из США по такому случаю; худой, нервный, он явно очень переживал и был чересчур элегантно одет.
Аннабель выразила желание, чтобы ее прах развеяли в саду родительского дома, что они и сделали. Солнце уже садилось. Это была пыль – почти белая пыль. Она мягко, словно пеленой, оседала на землю между кустами роз. Вдруг вдалеке послышался звонок железнодорожного переезда. Мишель вспомнил, как Аннабель ранним вечером ждала его на станции и крепко обнимала. Ему было пятнадцать лет. Он посмотрел на землю, на солнце, на розы; на упругую поверхность травы. Непостижимо. Все молчали; мать Аннабель подала вино – помянуть. Она протянула ему бокал и посмотрела прямо в глаза.
– Останьтесь у нас на несколько дней, Мишель, если хотите, – сказала она, понизив голос.
Нет, он поедет; ему надо работать. Ничего другого он не умеет делать. Ему показалось, что небо пронзили лучи; он понял, что плачет.
5
В тот момент, когда самолет спускался к безбрежному облачному потолку, простиравшемуся под неизменным небом, у него возникло ощущение, что вся его жизнь неуклонно вела его к этому мгновению. В течение еще нескольких секунд вокруг него возвышался только необъятный лазурный свод и тянулась бесконечная волнистая плоскость, где ослепительная белизна чередовалась с белизной матовой; затем они попали в промежуточную зону, текучую и серую, где восприятия стали смутными. Внизу, в мире людей, существовали луга, животные и деревья; все там было зеленым, влажным и невероятно подробным.
Уолкотт встречал его в аэропорту Шеннона. Это был коренастый подвижный человек; его зияющую лысину окружал венчик светло-рыжих волос. Он несся на своей “тойоте-старлет” между туманными пастбищами и холмами. Их Центр находился немного севернее Голуэя, в городке Росскахилл. Уолкотт провел для него экскурсию по экспериментальным установкам, познакомил с техперсоналом; эти люди поступают в его распоряжение для проведения опытов и программирования расчетов молекулярных конфигураций. Все оборудование было тут ультрасовременным, помещения сверкали чистотой – Центр финансировался из фондов ЕЭС. В зале с охлаждающими кондиционерами Джерзински бросил взгляд на две большие башни суперкомпьютера Cray, их панели управления поблескивали в полумраке. Миллионы процессоров с параллельной архитектурой были готовы интегрировать лагранжианы, волновые функции, спектральные разложения и эрмитовы операторы – вот в такой вселенной отныне и будет протекать его жизнь. Он скрестил руки на груди, обхватив себя за плечи, ему никак не удавалось рассеять свою печаль и ощущение холода внутри. Уолкотт предложил ему кофе из автомата. В панорамных окнах виднелись зеленые склоны, уходящие в темные воды Лох-Корриба.
По дороге в Росскахилл они проехали мимо пологого луга, на котором паслось стадо небольших, меньше среднего, коров красивой светло-коричневой масти.
– Узнаете? – улыбнулся Уолкотт. – Да-да. Это потомство первых коров, выведенных в рамках ваших исследований уже десять лет назад. Тогда наш Центр был совсем маленьким и плохо оснащенным, но вы здорово нам помогли. Они крепкие, легко размножаются и дают отличное молоко. Хотите посмотреть?
Он припарковался на обочине. Джерзински подошел к невысокой каменной ограде, идущей вдоль поля. Коровы спокойно щипали травку или терлись головами о бока своих товарок, две или три из них лежали на земле. Генетический код, управляющий репликацией их клеток, создал или по крайней мере усовершенствовал он. Для них он, по идее, вроде как Бог, а они не обращают на него никакого внимания. С вершины холма клочьями спустился туман, постепенно скрывая их из виду. Он вернулся к машине.
Сидя за рулем, Уолкотт курил “Крейвен”, дождь заливал ветровое стекло. Мягким сдержанным голосом (впрочем, эта сдержанность отнюдь не свидетельствовала о безразличии) он спросил:
– Вы пережили большое горе?
Тогда он рассказал ему историю Аннабель и ее кончины. Уолкотт слушал, кивая время от времени и вздыхая. Когда он закончил свой рассказ, Уолкотт помолчал, закурил еще одну сигарету и тут же погасил ее.
– Я не ирландец, – сказал он. – Я родился в Кембридже и, говорят, остался англичанином до мозга костей. Считается, что англичане выработали в себе удивительное самообладание и сдержанность, а также особое умение с юмором воспринимать жизненные события, в том числе самые трагические. Это, в общем, верно; и ужасно глупо с их стороны. Юмор уже не спасает ситуацию; юмор в конечном счете совершенно бесполезен; можно годами, иногда долгими годами, относиться к жизненным событиям с юмором, в некоторых случаях удается сохранять юмор до упора, но в конечном счете жизнь все равно разобьет вам сердце. Какое бы мужество, самообладание и юмор вы ни развивали в себе на протяжении всей жизни, рано или поздно у вас все равно будет разбито сердце. И вот тогда уже не до смеха. В итоге остается только одиночество, холод и тишина. В итоге остается только смерть.