Он включил дворники и завел двигатель.
– Многие здесь – католики, – сказал он. – Хотя ситуация меняется. Ирландия модернизируется. Высокотехнологичные компании открывают здесь свои предприятия, польстившись на налоговые льготы и низкие социальные выплаты. У нас тут есть, например, Roche и Lilly. И конечно же Microsoft: вся молодежь в этой стране мечтает работать на Microsoft. Люди реже ходят в церковь, сексуальная свобода выросла за последние годы, количество дискотек и антидепрессантов только увеличивается. Словом, все по учебнику…
Они снова ехали вдоль озера. Солнце пробилось сквозь пелену тумана, рассыпав по воде радужные блики.
– И все же. – продолжал Уолкотт, – католицизм здесь по-прежнему в силе. Вот технические специалисты Центра по большей части католики. Что не упрощает наших отношений. Они вежливы и предупредительны, но я для них чужак, с которым в общем-то и поговорить толком не о чем.
Солнце высвободилось из облаков, образовав диск идеальной белизны; наконец им открылось все озеро целиком, залитое светом. На горизонте наслаивались друг на друга гребни Твелв-Бенз, играя всеми оттенками серого цвета, от темного к светлому, словно на фотопленке сновидений. Они молчали. Въезжая в Голуэй, Уолкотт снова заговорил:
Я всегда был атеистом, но здесь я понимаю католиков. В этой стране есть что-то особенное. Тут все вокруг постоянно трепещет: и трава на лугах, и поверхность воды – словно намекая на некое присутствие. Свет мягкий, переливчатый, как изменчивая субстанция. Сами увидите. Небо тут тоже живое.
6
Он снял квартиру недалеко от Клифдена, на Скай-роуд, в бывшем доме береговой охраны, переоборудованном под съемное жилье для туристов. В комнатах висели прялки, керосиновые лампы и прочая старина для декора, ублажающая взор; он не возражал. Он знал теперь, что в этом доме да и вообще в жизни будет чувствовать себя как в гостинице.
Он совершенно не собирался возвращаться во Францию, но в течение первых нескольких недель ему пришлось несколько раз слетать в Париж, чтобы заняться продажей квартиры и трансфером банковских счетов. Он вылетал из Шеннона в 11.50 утра. Самолет летел над морем, солнце раскаляло добела водную гладь; на огромном пространстве змеились и сплетались похожие на червей волны. Он знал, что под этой колышущейся массой червей плодятся моллюски; мелкозубые рыбы пожирают моллюсков, а их в свою очередь пожирают другие рыбы, покрупнее. Он то и дело засыпал и видел страшные сны. Когда он просыпался, самолет уже летел над сушей. В полудреме он поражался однообразному цвету полей. Поля бывали коричневые, временами зеленые, но неизменно блеклые. Парижские пригороды были серыми. Самолет терял высоту и медленно спускался, его неудержимо влекло к этой жизни, к биению миллионов жизней.
В середине октября Клифден и весь полуостров накрыл густой туман, пришедший прямо с Атлантики. Последние туристы уехали. Холода еще не наступили, но вокруг все стало серым-серо. Джерзински редко выходил из дому. Он привез с собой три DVD с более чем сорока гигабайтами информации. Время от времени он включал свой компьютер, изучал какую-нибудь молекулярную структуру, затем ложился на огромную кровать с пачкой сигарет под рукой. В Центр он пока не возвращался. В широком окне лениво клубился туман.
Примерно к двадцатому ноября небо прояснилось, воздух сделался холоднее и суше. У него вошло в привычку совершать долгие пешие прогулки по тропинке вдоль берега. Минуя Гортруммах и Покавэлли, он обычно доходил до Кладдадафа, а иногда даже и до мыса Охрус. Там он оказывался в самой западной точке Европы, на оконечности западного мира. Перед ним простиралась Атлантика, четыре тысячи километров океана отделяли его от Америки.
По мнению Хубчежака, эти два-три месяца одиноких размышлений, в течение которых Джерзински ничего не делал, не ставил никаких экспериментов и не производил никаких расчетов, следует рассматривать как ключевой период, когда сложились основные элементы его последующей концепции. Впрочем, и для всего западного мира последние месяцы 1999 года были странным периодом, отмеченным особым ожиданием и какими-то вялыми раздумьями.