И сейчас, спустя тридцать лет, он пришел к тому же выводу: женщины, безусловно, лучше мужчин. Они такие ласковые, любящие, жалостливые и мягкие; они в меньшей степени склонны к насилию, эгоизму, самоутверждению и жестокости. Они рассудительнее, умнее и трудолюбивее.
А для чего, собственно, думал Мишель, наблюдая за движением солнца по шторам, нужны мужчины? Возможно, в стародавние времена, когда водилось много медведей, мужественность играла какую-то особую, незаменимую роль; но в последние несколько столетий мужчины уже явно ни на что не годны. Изредка они от скуки играют в теннис, и это еще полбеды; но бывает, что им взбредет в голову двигать историю вперед, то есть, по сути, развязывать революции и войны. Помимо причиняемых ими бессмысленных страданий, революции и войны уничтожают все лучшее, что было в прошлом, неизменно разрушают все до основания, чтобы затем построить заново. Не вписываясь в закономерный поступательный прогресс, эволюция человечества принимает, таким образом, хаотичный, бесформенный, беспорядочный и насильственный характер. И во всем этом виноваты (с их пристрастием к игре и риску, с их смехотворным тщеславием, безответственностью и врожденной жестокостью) непосредственно и исключительно мужчины. Мир, состоящий из женщин, был бы бесконечно лучше со всех точек зрения; он продвигался бы – пусть медленно, но неуклонно, без вредных переоценок и не сдавая назад – к состоянию всеобщего счастья.
Утром 15 августа он встал и вышел из дому, надеясь, что на улицах еще пусто; так оно, в общем, и оказалось. Он сделал тогда несколько записей, на которые наткнется лет десять спустя, сочиняя самую важную свою работу “Пролегомены к идеальной репликации”.
В это время Брюно вез сына к своей бывшей жене; он совсем измучился и приуныл. Анна вернулась из путешествия, организованного “Нувель фронтьер”, то ли на остров Пасхи, то ли в Бенин, всего не упомнишь; она, вероятно, завела там подружек, они обменялись адресами – она увидится с ними пару раз, а потом ей это надоест; но мужика она точно не подцепила – у Брюно сложилось впечатление, что Анна вообще поставила на мужиках крест. Она отведет его на пару минут в сторонку и спросит: “Как все прошло?” Он ответит: “Хорошо”, – спокойным, самоуверенным тоном, который так нравится женщинам, и с легкой иронией добавит: “Виктор, правда, постоянно торчал перед телевизором”. Вскоре ему станет не по себе: Анна бросила курить и с тех пор не выносит, чтобы кто-то курил у нее дома; ее квартира обставлена со вкусом. Когда придет время прощаться, его охватит сожаление, и он опять задастся вопросом, как бы так все изменить; быстро поцелует Виктора и уйдет. Так закончатся его каникулы с сыном.
На самом деле эти две недели стали для него сущим адом. Лежа на матрасе с бутылкой бурбона под рукой, Брюно прислушивался к звукам, которые издавал его сын в соседней комнате: писал, спускал воду, щелкал пультом от телевизора. Он часами тупо разглядывал батарею, даже не подозревая, что и его брат занят тем же. Виктор спал на раскладном диване в гостиной и смотрел телевизор по пятнадцать часов в день. К тому времени, когда Брюно просыпался утром, он уже успевал включить мультики на канале M6. Виктор надевал наушники. Он не хамил, не пытался ему досадить, но им было абсолютно нечего сказать друг другу. Дважды в день Брюно разогревал готовые блюда, и они ели, сидя лицом к лицу, но не произнося ни слова.
Как же они дошли до жизни такой? Виктору несколько месяцев назад исполнилось тринадцать. Еще недавно он любил рисовать и показывал свои картинки отцу. Он перерисовывал героев комиксов “Марвел” – доктора Дума, мистера Фантастика и Фараона из будущего, – придумывая им новые приключения. Иногда они играли в “Тысячу миль” и по утрам в воскресенье ходили в Лувр. Ко дню рождения Брюно десятилетний Виктор написал на листе бумаги Canson огромными разноцветными буквами: ПАПА Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ. Теперь все закончилось. Закончилось навсегда. И Брюно знал, дальше все только осложнится: от взаимного безразличия они постепенно перейдут к взаимной ненависти. Через пару лет самое большее его сын попытается встречаться со своими сверстницами – и Брюно тоже будет хотеть этих пятнадцатилетних девочек. Они станут соперниками, ведь для мужчин это естественное состояние. Они словно звери, дерущиеся в одной клетке по имени время.
По дороге домой Брюно купил у арабского бакалейщика две бутылки анисового ликера, а затем, перед тем как нажраться вусмерть, позвонил брату и предложил завтра повидаться. У Мишеля внезапно проснулся аппетит после долгого недоедания, и когда приехал Брюно, он пожирал один за другим ломти итальянской колбасы, запивая их полными бокалами вина. “Угощайся, – невнятно произнес он, – угощайся…” У Брюно создалось впечатление, что он его почти не слышит. Это было похоже на разговор с психиатром или с непробиваемой стеной. Тем не менее он заговорил: