О дальнейшем преподавании, естественно, не могло быть и речи, но в начале 1991 года Министерство образования изыскало возможность пристроить меня в Комиссию учебных программ по французскому языку. Я лишился щадящего школьного графика и каникул, но зарплата осталась той же. Вскоре мы с Анной развелись. В том, что касается выплаты алиментов и поочередной опеки над сыном, мы сошлись на стандартном формате; впрочем, адвокаты не оставили нам выбора, это практически типовой договор. Мы оказались первыми в очереди, судья тараторил с дикой скоростью, и весь процесс развода не занял и четверти часа. В двенадцать с чем-то мы вместе вышли на ступени Дворца правосудия. Было самое начало марта, мне только что исполнилось тридцать пять, и я понимал, что первая часть моей жизни завершилась.
Брюно замолчал. Уже совсем стемнело, ни он, ни Кристиана не стали одеваться. Он поднял на нее глаза. И тут она сделала нечто удивительное: приблизилась к нему, обняла его за шею и расцеловала в обе щеки.
– Следующие несколько лет жизнь шла своим чередом, – тихо продолжал Брюно. – Я сделал себе пересадку волос, операция прошла успешно, хирург оказался другом моего отца. Я продолжал заниматься в спортклубе. Попробовал организовать свой отпуск с “Нувель фронтьер”, и снова с Club Med и UCPA. Завел несколько романов, раз, два и обчелся, правда; в целом женщины моего возраста особого желания потрахаться уже не испытывают. Конечно, они утверждают обратное, и действительно иногда им хочется вновь пробудить в себе чувства, страсть, желание, но тут я ничем не мог им помочь. Я никогда еще не встречал такой женщины, как ты. Я даже надеяться не смел, что такая женщина, как ты, в принципе существует.
– Тут нужно… – сказала она странным голосом, – нужно, чтобы кто-то проявил великодушие, сделал первый шаг. Не знаю, как бы я себя повела, будь я на месте твоей арабочки. Но я уверена, в тебе и тогда было что-то трогательное. Я думаю, или, по крайней мере, мне так кажется, что я бы согласилась доставить тебе удовольствие. – Она снова легла, положила голову между ног Брюно и несколько раз нежно провела языком по его члену. – Я бы чего-нибудь съела… – неожиданно сказала она. – Уже два часа ночи, но в Париже ведь все возможно, не так ли?
– Конечно.
– Хочешь кончить сейчас, или лучше я подрочу тебе в такси?
– Давай сейчас.
15. Гипотеза Макмиллана
Они доехали на такси до Ле-Аль и поужинали в брассери, открытой всю ночь. На закуску Брюно взял рольмопсы. Он подумал, что сейчас может произойти все что угодно, но тут же понял, что обольщается. У него в мыслях, конечно, вариантов было пруд пруди: он мог представлять себя хоть крысой, хоть солонкой, хоть энергетическим полем; на практике же его тело уже вовлечено в процесс медленного распада; то же самое происходит и с телом Кристианы. Несмотря на ночи, проведенные вместе, их индивидуальное сознание до самого конца будет существовать раздельно, как и их тела. Рольмопсы ни в коем случае не решат проблему, да и от сибаса с фенхелем толку не больше. Кристиана хранила молчание, задумчивое и довольно загадочное. Они заказали шукрут по-королевски с домашними монбельярскими колбасками. Пребывая в состоянии приятной расслабленности, свойственной мужчине, который только что кончил в объятиях любящей, сладострастной женщины, Брюно мельком подумал о своих рабочих проблемах, которые сводились, в общем, к следующему вопросу: какую роль может сыграть Поль Валери в преподавании французского языка в классах с научной специализацией? Он доел шукрут, заказал мюнстер и почувствовал, что склоняется к ответу “никакую”.
– Я ни на что не гожусь, – смиренно сказал Брюно. – Я не умею разводить свиней. Ничего не смыслю в производстве сосисок, вилок и мобильных телефонов. Я не в состоянии изготовить окружающие меня предметы, которые я использую или ем; более того, я не в состоянии понять процесс их производства. Если бы производство вдруг остановилось, если бы разом испарились все специалисты, инженеры и техники, я не смог бы ничего запустить снова. Окажись я вне экономико-промышленного комплекса, мне не удалось бы обеспечить даже собственное выживание: я не знаю, как себя прокормить, одеть, как уберечься от ненастья; мои личные технические навыки значительно уступают умениям неандертальца. Я полностью зависим от общества, в котором живу, и практически бесполезен для него: все, на что я способен, – это выдавать сомнительные комментарии к устаревшим культурным объектам. Однако я получаю зарплату, причем хорошую, гораздо выше средней. Большинство окружающих меня людей находятся в похожей ситуации. По сути, единственный полезный человек, которого я знаю, – это мой брат.