Мишель промолчал; он не удивился. У большинства женщин юность проходит бурно, у них на уме одни мальчики и секс, а потом им постепенно становится скучно, надоедает раздвигать ноги или выгибаться, чтобы отклячить попу, они жаждут нежных отношений, но увы. Они жаждут страсти, хотя уже не способны по-настоящему испытать ее, и тогда для них наступают трудные времена.
Разложенный диван-кровать занял почти все свободное пространство.
– Я впервые им пользуюсь, – сказала она.
Они легли рядом и обнялись.
– Я давно не принимаю противозачаточные, и у меня дома нет презервативов. А у тебя?
– Нет… – Его насмешила эта мысль.
– Хочешь, я возьму в рот?
Он задумался и чуть погодя ответил:
– Да.
Это было приятно, но никаких острых ощущений он не испытал (собственно, он их никогда и не испытывал; сексуальное удовольствие, невероятно интенсивное у одних, бывает совсем пресным и невыразительным у других; интересно, это вопрос воспитания, нейронных связей или чего-то еще?). Но в этой фелляции ему почудилось скорее что-то трогательное, она как бы символизировала их воссоединение и прерванную судьбу. Зато с каким удовольствием он обнял Аннабель потом, когда она отвернулась и задремала. Ее тело оказалось нежным и податливым, теплым и ужасно приятным на ощупь; у нее была очень тонкая талия, широкие бедра и маленькая упругая грудь. Он просунул ногу между ее ног, положил ладони ей на живот и на грудь; ему было мягко и тепло, как в первый день творения. Он почти сразу заснул.
Сначала ему привиделся человек, просто фрагмент пространства в одежде; открытым оставалось только лицо. В центре лица сверкали глаза, но их выражение не поддавалось расшифровке. Он стоял перед зеркалом. При первом взгляде в зеркало у человека возникло ощущение, что он проваливается в пустоту. Но потом он сел, устроился поудобнее и попытался рассмотреть свое отражение как таковое, как независимый мысленный образ, подлежащий передаче другому; не прошло и минуты, как им овладело относительное безразличие. Но стоило ему на несколько секунд отвернуться, как все приходилось начинать сначала и опять так же мучительно – подобно тому как глаз присматривается к близкому предмету – разрушать чувство самоотождествления с собственным отражением. Осознание своего “я” – это повторяющийся временами невроз, и человек еще далек от излечения.
Потом он увидел белую стену, внутри которой возникали буквы. Постепенно они укрупнялись, образуя подвижный барельеф, охваченный тошнотворной пульсацией. Сначала из них сложилось слово МИР, потом ВОЙНА, потом снова МИР. И вдруг все прекратилось, поверхность стены расправилась. По разжиженной атмосфере прокатилась волна; солнце стало огромным и желтым. Он увидел место, где образуется корень времени. От него по всей вселенной расходились усики, узловатые в центре, со склизкими холодными кончиками. Эти усики стискивали, связывали и склеивали фрагменты пространства.