В воскресенье у нее взяли образец костного мозга; Брюно вернулся около шести. Было уже темно, над Сеной моросил холодный дождь. Кристиана сидела в постели, опираясь на груду подушек. Увидев его, она улыбнулась. Диагноз оказался прост: необратимый некроз копчиковых позвонков. Она уже несколько месяцев знала, что это может произойти в любой момент, лекарства немного замедлили процесс, но не остановили его. Хуже ей не будет, новых осложнений опасаться не стоит, но ноги останутся парализованными навсегда.
Через десять дней ее выписали; Брюно ждал ее. Теперь ситуация изменилась; жизнь состоит из длинных невнятных периодов скуки, она вообще чаще всего необычайно тосклива, а потом вдруг резко сворачивает в сторону, и это уже навсегда. Теперь у Кристианы будет пенсия по инвалидности, ей больше никогда не придется работать; она даже имеет право на бесплатную помощь по дому. Она подъехала к нему в кресле, она еще неловко с ним управлялась – надо приспособиться, силы в руках не хватает. Он поцеловал ее в щеки, потом в губы.
– Теперь, – сказал он, – тебе самое время переехать ко мне. В Париж.
Она подняла к нему лицо, заглянула в глаза; он не смог выдержать ее взгляда.
– Ты уверен? – спросила она очень мягко. – Ты уверен, что хочешь этого? – Он не ответил или, по крайней мере, помедлил с ответом. Он молчал, и через полминуты она добавила: – Ты не обязан этого делать. У тебя еще есть немного времени впереди, зачем тратить жизнь на уход за калекой.
Современное сознание уже не приспособлено к нашему смертному жребию. Никогда, ни в какую другую эпоху, ни в какой другой цивилизации люди не размышляли о своем возрасте так долго и упорно; у всех есть свое представление о простом будущем: наступит момент, когда сумма боли перевесит сумму физических удовольствий, которые еще можно пока ожидать от жизни (короче, человек чувствует, как у него внутри тикает счетчик, причем тикает он всегда в одном и том же направлении). Этот рациональный сравнительный анализ наслаждений и страданий рано или поздно вынужден произвести каждый, но начиная с определенного возраста такой анализ неизбежно подводит к самоубийству. В связи с этим интересно отметить, что Делёз и Дебор, два авторитетных мыслителя конца века, оба покончили с собой без особых на то причин, просто потому, что не могли смириться с перспективой собственной физической деградации. Их самоубийства не вызвали ни удивления, ни обсуждений; да и вообще самоубийства пожилых людей – самые распространенные на сегодняшний день – представляются нам сейчас вполне закономерными. Следует также отметить симптоматичность реакции общества на перспективу теракта: в подавляющем большинстве случаев люди предпочитают погибнуть мгновенно, лишь бы их не покалечили или даже не изуродовали. Отчасти, конечно, по той причине, что им жить слегка надоело, но в основном потому, что ничто, смерть в том числе, не пугает их так, как жизнь в ущербном теле.
Он свернул с трассы у Ла-Шапель-ан-Серваль. Проще всего было бы врезаться в дерево, проезжая через Компьенский лес. Он тогда замешкался на несколько секунд, и этого хватило; бедная Кристиана. Он раздумывал еще несколько лишних дней, собираясь позвонить ей. Он знал, что она сидит одна с сыном в своем социальном жилье, представлял ее в инвалидном кресле, рядом с телефоном. Зачем тратить жизнь на уход за калекой, так она сказала, и он знал, что она умерла, не испытывая к нему ненависти. Ее искореженное инвалидное кресло валялось возле почтовых ящиков, у подножия лестницы. Лицо в кровоподтеках, перелом шеи. Она указала Брюно как “контакт на случай ЧП”; она умерла по дороге в больницу.
Похоронный комплекс находился недалеко от Нуайона, по дороге на Шони, он свернул туда сразу после Бабёфа. В белом сборном строении его ждали два сотрудника в синих рабочих комбинезонах. Внутри было ужасно натоплено, повсюду стояли радиаторы, ему это напомнило аудиторию в техническом лицее. Панорамные окна выходили на низкие современные здания в зоне смешанной застройки. Гроб, еще открытый, водрузили на постамент. Брюно подошел, увидел тело Кристианы и почувствовал, что валится назад; он сильно ударился головой об пол. Сотрудники осторожно поставили его на ноги. “Плачьте! Надо плакать!” – настойчиво уговаривал его тот, что постарше. Он покачал головой, понимая, что у него не выйдет. Тело Кристианы никогда уже не сможет двигаться, дышать и говорить. Тело Кристианы никогда уже не сможет любить, у этого тела не будет впредь никакой судьбы, и в этом виноват он. На этот раз все карты сданы, все партии сыграны, и последняя из них закончилась сокрушительным проигрышем. Он был способен на любовь не больше, чем его родители в свое время. В какой-то странной отрешенности чувств, словно воспарив в нескольких сантиметрах над землей, он увидел, как служащие завинчивают крышку шуруповертом. Он прошел за ними к “стене скорби” – трехметровой серой бетонной стене, на которой одна над другой располагались погребальные ячейки; примерно половина из них пустовала. Старший сотрудник, сверившись с инструкцией, направился к ячейке 632, его коллега катил следом гроб на ручной тележке. Было сыро и холодно, даже дождь полил. Ячейка 632 оказалась где-то посередине, на высоте приблизительно полутора метров. Плавным, сноровистым движением, управившись всего за пару секунд, служащие подняли гроб и задвинули его в нужный отсек. С помощью пневматического пистолета залили в щель немного быстросохнущего бетона, после чего старший попросил Брюно расписаться в ведомости. Уходя, он сказал, что Брюно может остаться тут и отдать дань памяти покойной, если пожелает.