Если верить путеводителю “Гид дю Рутар”, который он купил в аэропорту Орли, в деревне Саорж, нависающей над долиной с головокружительного склона, с ее высокими домами, громоздящимися друг над другом до самой вершины, чувствуется “что-то тибетское”; ну, допустим. Во всяком случае, именно сюда приехала умирать его мать Жанин, переименовавшая себя в Джейн, последние пять лет она жила в Гоа, в западной части полуострова Индостан.
– Все же она решила здесь поселиться и подыхать явно не собиралась, – поправил его Брюно. – Похоже, старая блядь приняла ислам – типа через суфийский мистицизм, какая-то такая хрень. Поселилась с кучкой хипарей в заброшенном доме на окраине деревни. Может, о них больше и не пишут в газетах, но это еще не значит, что хипари и прочие волосатики перевелись. Напротив, их становится все больше, а в условиях безработицы и подавно, я бы даже сказал, что они кишмя кишат. Я тут провел небольшое расследование. – Он понизил голос. – Фокус в том, что они именуют себя новыми селянами, а на самом деле плюют в потолок, получая минимальное социальное пособие и левые дотации на горное земледелие.
Он покачал головой с хитрым видом, залпом осушил свой стакан и заказал еще выпить. Они договорились встретиться в единственном местном кафе “У Жилу”. В этом заведении, увешанном скабрезными открытками, фотками форели в рамках и плакатами здешнего петанк-клуба “Саоржский шар” (в комитет управления клуба входит аж четырнадцать человек), царила старая добрая атмосфера “Охота – Рыбалка – Природа – Традиция” – это вам не неовудстокские штучки, которые так ругал Брюно. Он осторожно вынул из папки листовку, озаглавленную “Руки прочь от бригасских овец!”.
– Я ее ночью напечатал. – сказал он вкрадчиво. – Вчера вечером я разговорился с фермерами. Они еле сводят концы с концами и жутко злятся, их овец просто-напросто истребляют. А все из-за экологов и национального парка Меркантур. Туда снова запустили волков, целые полчища. А волки жрут овец! – Брюно внезапно повысил голос и разрыдался.
Он сообщил Мишелю, что вернулся в психиатрическую клинику в Веррьер-ле-Бюиссоне, причем “вероятно, навсегда”. Видимо, они его выпустили по такому случаю.
– Значит, мать умирает… – вклинился Мишель, пытаясь перейти к делу.
– А я про что! В Кап-д'Агде та же фигня, дюны там, судя по всему, закрыли для посещения. На них надавило “Общество защиты побережья”, в котором заправляют экологи. Люди же не делали ничего плохого, трахались себе спокойно, но, похоже, крачки выразили недовольство. Крачки – это птички. В задницу птичек! – Брюно оживился. – Они хотят запретить нам устраивать групповуху и есть овечий сыр, вот кто настоящие нацисты. А социалисты с ними заодно. Они против овец, потому что овцы – правые, а волки – левые, но волки похожи на немецких овчарок, а они уж точно ультраправые. Кому прикажешь верить? – Он мрачно покачал головой. – В каком отеле ты остановился в Ницце? – неожиданно спросил он.
– В “Виндзоре”.
– Почему в “Виндзоре”? – Брюно снова занервничал. – Ты что, теперь падок на роскошь? Что на тебя нашло? Лично я, – он выпаливал эти фразы с растущей горячностью, – храню верность “Меркюрам”! Ты хоть потрудился справки навести? Знаешь ли ты, что “Меркюр – Бухта ангелов” предоставляет сезонную систему скидок? В межсезонье номер стоит 330 франков! По цене двух звезд! С нормальным трехзвездочным комфортом, видом на Английскую набережную и круглосуточным рум-сервисом! – Брюно уже почти орал. Несмотря на несколько экстравагантное поведение своего клиента, хозяин “Жилу” (Жилу – это он и есть? – скорее всего) внимательно его слушал. Мужчины вообще страшно интересуются историями про деньги и вопросами соотношения цены и качества, это их характерная особенность.
– А вот и он, наш Мудон! – сказал Брюно совершенно другим, бодрым тоном, указывая на молодого человека, входящего в кафе. Выглядел он года на двадцать два. На нем была военная куртка и футболка “Гринпис”, смуглое лицо обрамляли черные волосы, заплетенные в тонкие косички, – словом, модный растаман. – Привет, Мудон, – весело воскликнул Брюно. – Знакомься, это мой брат. Что, пора к старушке?
Тот молча кивнул, решив почему-то не поддаваться на провокации.
Дорога пересекала деревню и полого поднималась по склону горы в сторону Италии. Спустившись с высокого холма, они выехали в широкую долину, окаймленную лесами, до границы оставалось всего десять километров. На востоке виднелись заснеженные вершины. Совершенно безлюдный пейзаж казался необъятным и безмятежным.