Внезапно художника одолел приступ кашля – и Елена тут же ощутила в воздухе каменную пыль. Даже свечи на головах каменных скульптур от этой пыли светили тусклее, чем обычно.
– Фу! – Моди вытер рукавом слезящиеся глаза. – Одну лишь скульптуру и люблю. Для нее я пришел в мир. Но она губит меня! Так что люблю в последний раз! Вот, моя ненаглядная, полюбуйся: это ты и в то же время это дитя нашей любви – моя Галатея. Но ведь ее не надо оживлять, так? – вдруг с испугом спросил Моди.
– Нет, – с восторгом прошептала Елена, – не надо. Она и так живая.
Почему говорят, что он высекает скульптуры, накурившись гашиша? Он трезв, как стеклышко, измучен работой и чист! Елена не могла оторвать взгляд от скульптуры. «Да, это не обманчивое отражение в зеркале, – подумала она, – это не голова Нефертити, это не снимок Нины Лин, это я сама! Так вот какая я!»
Небесной красоты женская фигура похожая и не похожая на Елену Прекрасную была исполнена так, точно ее высек божественный резец из цельной глыбы человеческого счастья.
Диалог с тетушкой
– Хозяева! Встречайте дорогих гостей! – услышала Елена голос Кольгримы. «Как хорошо!» – мелькнула мысль. Девушке показалось, что тетушка шагнула в прихожую из зеркала. «А когда я проскользнула сюда?»
Они обнялись.
– Я же говорила: стоит захотеть, и всё сбудется. Захотела увидеть его, и увидела. Или только показалось, что видела его? Но теперь-то ты счастлива, племянница?
– Не знаю, тетушка, – призналась Елена. – Всё как сон, было, не было.
– Пыль смахни. Она не отсюда, тут чисто. Я пыль не выношу, ее из дома выношу. Как рифма? Пыль-то каменная. Скульптуру вырезал? Тебя ваял?
– Меня.
– И как?
– Богиня. Галатеей назвал. Сказал, что уничтожит ее. В реке утопит.
– Может, – вздохнула Кольгрима. – Безрассудный. И псих. Ну да зачем легенды плодить, лучше галеристам потом подарить. А еще лучше, продать. Не утопит он ее. Пока за очередным булыжником ходил, я ее заныкала, стырила, сперла, прибрала. Люблю Рабле! Вспотела даже. Пусть полежит, часа своего подождет. Показать?
У Лены гулко забилось сердце.
– Нет, – сказала она. – Ни за что!
– Хорошо! Потихоньку умнеешь. Главное, расставаться с прошлым без соплей. Да ты сядь, а то сейчас такое скажу, что точно сядешь.
Лена села на банкетку, с беспокойством глядя на Кольгриму. Та посмотрелась в зеркало, поправила что-то в волосах, вздохнула.
– Знаешь что? Пошли чай пить. С тортом. Там и поговорим.
На кухне был образцовый порядок. Холодильник забит продуктами, на верхней полке стоял торт.
– Сегодня изготовлен, – достала тетушка коробку. – Вчера перед закрытием купила. Вечером часто ставят завтрашнюю дату.
– Лишний день, – сказала Лена.
– Может, лишний, а может, еще почему. Сейчас время не сдвигают на час, а раньше два раза в год двигали его туда-сюда. Как мебель. Каждый миг кто-то рождается, кто-то умирает. За час это делают тысячи человек. Представляешь, сколько людей бесследно исчезало в тот вырезанный час и сколько непонятно кого и непонятно откуда появлялось в час прибавленный! Уж я-то точно знаю. Это и помогло мне выкрутиться с бесами. Они же – вот! – Кольгрима постучала костяшками пальцев по столу. – Бестолочи! Разложила им, как карты, все эти временные сдвиги в мире за все времена, и так занудно-занудно (как умею) стала объяснять, и сдвинула им крышу. Запудрила мозги и доказала, что договор они со мной составили в тот час, которого вообще никогда не было, ни тогда, ни сейчас! Раз часа не было, значит, и договора нет! Ничего не смогли противопоставить мне! Потому что не поняли ни черта! Совсем не творческий элемент! Твари, чего ты хочешь? Были у меня свиньи, так те разумнее! О чем это я? О торте. Так что кудесники большей частью в кулинариях водятся. Извини, в «Мэ-энд-Жо-для Мэри-и-Джо».
Елена поставила чайник, стала разрезать торт. Зашла Кольгрима с хитрой улыбкой.
– Интересно. За пару минут порой всю жизнь вспомнишь. Я про эти тарелочки. Помнишь, сколько с ними связано было? А сейчас?
Елена посмотрела на тарелочки, но они не вызвали у нее больше волнения и восторга. Тарелочки как тарелочки. Никакой мистики.
– Они на своем месте, – сказала она.