— Товарищи, я уверен (и меня в этом поддерживают экипажи, выбравшие меня) мы не должны поддерживать идею наступления и так страстно его отстаивающего министра. Чем скорее рухнет фронт — тем быстрее власть министров-капиталистов перейдёт в руки трудового народа! — вещал мутный тип в сильно заношенной матросской робе.
— Я, конечно, понимаю мотивы товарища Николая, но при этом погибнут тысячи простых солдат, — воспротивился человек с пышными усами в форме трюмного кондуктора.
— Это неизбежные жертвы революции, мы не можем дрогнуть в столь ответственный час! — пафосно изрёк тот. — И вообще, среди матросов проводится недостаточно активная пропаганда: некоторые нестойкие из них ходят на похороны золотопогонной сволочи и плачут там! Это позорный факт! — стукнул он кулаком по столу
— Многие сражались вместе с этим офицерами и ничего дурного от них невидали! — вступил в разговор старший матрос с погонами боцманмата и двумя георгиевскими крестами. — И с некоторых пор появилось много людей, что принимают участие во всяких непотребствах убийствах, грабежах, погромах, что здесь, что в Кронштадте. Так вот это либо просто люди, одетыми в морскую форму, либо совсем недавно призванные на флот и не нюхавшие настоящей службы, поэтому особенно легко поддавшиеся любой пропаганде. Я таких бандитских харь не видел, и могу ответственно заявить — эти люди не имеют к флоту никакого отношения. Так что не надо приписывать все погромы и убийства морякам.
— Это социально близкие нам элементы. После того, как власть перешла в руки эксплуатируемых классов, исчезает социальная подоплёка преступности. Прежде, в эксплуататорском обществе, преступник нарушал закон, тем самым выступая против ненавистной системы, которая угнетала простых людей. Он не хотел быть рабом и выбирал путь стихийного протеста — путь преступления, — опять пафосно изрёк матрос
— Товарищ Николай! Бандит — он и есть бандит! А вы сыплете заученными фразами, что без разбора несут всякие трибунные балаболы! — явно стал заводиться георгиевский кавалер.
— Да как вы смеете…! — здохнулся от гнева и сжал кулаки матрос.
— Смею! — рыкнул боцманмат. — Я в девятьсот пятом в революции участвовал, когда ты ещё коровам хвосты крутил! И был не на последних ролях! Весь моё опыт говорит, что далее мы увидим, чего стоили все эти утопические теории. Как бы нам потом горько не пожалеть.
— Это передовая теория нашей партии! Теперь, когда социальная справедливость будет восстановлена, по мере продвижения к социализму будет постепенно исчезать и уголовная преступность. Так называемые уголовники в большинстве своём вышли из низов народа. Поэтому они социально близки революционной власти, с ними легко найти общий язык. Они — «свои», в отличие от «буржуев», живших всегда чужим трудом, не знавших горя и нужды.
— Ты Николай не видел, во что вечерний Петроград превращается, а я совсем недавно оттуда. По вечерам там стало обычной картиной, когда по улицам шляются пестро одетые компании уголовников, щеголяющих в пальто и шубах с чужого плеча, уже успевших пограбить магазины, а то и простых граждан. Словом — настоящая Содом и Гоморра. К тому же полиция была уничтожена, как класс, а мальчишки-гимназисты с винтовками вызывают у «жиганов» и «Иванов» лишь смех. Да и не любишь ты Керенского и считаешь, что не надо поддерживать его идею о наступлении, зато его идею в отношении преступников одобряешь. Ведь это он заявил — «Новый государственный порядок открывает путь к обновлению и к светлой жизни для тех людей, которые впали в уголовные преступления!». Вот какой интересный выверт, — заключил трюмный кондуктор.