— Как лихо вы распоряжаетесь чужим титулом, — усмехнулась я. — Даже забавно слушать. Но один существенный нюанс упустили: Тристан имеет гораздо больше прав на престол, чем вы.
— Бастард? — расхохотался Хитклиф. — Я должен считаться с правами какого-то бастарда? Ну, насмешила. Да Уилфрид и знать не знает о его существовании. И где это видано? Никто не смирится с тем, что на престоле незаконнорожденный, сын подавальщицы из таверны.
— Как знать, — покачала головой я. — Уилфрид не имеет детей, так уж вышло. И если кто-то сообщит, что у него есть сын, пускай и незаконнорожденный… невозможно предсказать его дальнейшие действия. Мы ведь и понятия не имеем, как он относился к матери Тристана. А что, если его гнетет чувство вины и … мало ли что…
— А ну умолкни, «Пифия», — рявкнул Хитклиф. — Связался с бабами, развел демократию. Бастардом ещё меня пугать вздумала. Он никто, поняла? Авантюрист. Такой же, как твой полуэльф ненаглядный. Неудивительно, что они так спелись. Отличная парочка мерзавцев. Как назло, в таверне сошлись. Случайно. А может, нет? — задумчиво пробормотал он. Потом подозрительно взглянул на меня. Я изобразила полный покерфейс, хотя сердце сильно забилось. Но Хитклиф промолчал. Его взгляд прикован к своему отражению в зеркале и мне видно, как изображение стало мутнеть, двигаться. Хитклиф в зеркале стал похож на тёмную тень, а на голове его вместо короны, шевелились две змеи. И так явственно это было, что нам обоим послышалось их шипение. Одна змея уже спускалась вниз и стала заползать в открытый в немом крике рот зеркального двойника колдуна. И тут я услышала уже настоящий, громкий крик Хитклифа. Он сорвал с себя корону, швырнул её на пол и ударил рукой по зеркалу. Зеркало не поддалось, однако превращения на этом закончились. Колдун тяжело дыша, приходил в себя. И я вместе с ним.
— Надо же, — пробормотал он. — Галлюцинация. И померещится же такое. — Медленно, словно во сне, Хитклиф наклонился и поднял корону. Внимательно рассмотрел. Корона, как корона. Даже намёка здесь нет на змей. — Бред, — встряхнул головой колдун. — Нервишки пошаливают. На тебя стал похож, — обернулся он ко мне. — Ну, ничего. Всё это скоро закончится и будет нам счастье. Но не всем. — Он ещё раз осмотрел корону, покачал головой, завернул её в черный бархат и направился к дверям. На выходе обернулся. — Прошу прощения, сударыня. — Он отвесил привычный издевательский поклон. — Вынужден вас покинуть. Теперь на мне целое королевство. Нужно вникать в дела. Но мы ещё увидимся и продолжим наши увлекательные беседы.
— Да век бы вас не видеть, — пробормотала я.
— И тебе всего хорошего, — ухмыльнулся он и вышел.
Я осталась в комнате одна, всё ещё несколько пришибленная. Покосилась на зеркало. Смутная догадка зашевелилась в мозгу. И, похоже, я не ошиблась. Зеркало засияло, из него появилась Миранда. Никогда ещё не видела её такой довольной. Она светилась в прямом и в переносном смысле.
— Это ты нам тут представление устроила? — Я спросила на всякий случай. Ответ был написан на её лице.
— Конечно, — засмеялась Миранда. — Был прекрасный случай показать ему всю мою ненависть. Я это сделала. Сконцентрировала мысль, сильно-сильно сосредоточилась и послала ему. Он почувствовал. — Девушка беззвучно захлопала в ладоши. В этом было что-то недоброе.
— Как сильно ты его ненавидишь, — пробормотала я. — А ведь по-своему он даже привлекателен. Может быть, ты всё-таки поспешила тогда? Он уверен, что со временем ты бы почувствовала силу его любви. И вы были бы счастливы.
— И ты … — Миранда сверкнула глазами, — ты повторяешь его бредни. Оправдываешь его болезненную страсть, которую он величает любовью. Счастье! Да он понятия не имеет, что это такое. А я знаю — мне был подарен целый год счастья.
— Прости, я ведь знаю вашу историю лишь в общих чертах. Мне не хотелось лезть с расспросами о подробностях. Это может быть больно.
— Но ты ведь знаешь Марка. Знаешь, как он смотрит, улыбается, берёт за руку. Знаешь его глаза, глубокие, как море, его кудри черные, как ночь, в которые так хочется погрузить пальцы, его свет, его нежность. — Голос Миранды дрогнул. Сейчас, наверное, она заплачет. Хотя нет, не может она плакать. От этого еще тяжелее. А я даже не могла выразить ей сочувствие, погладив по руке.