— Чем это ты здесь занимаешься? — Хрипловатый голос заставил меня в очередной раз вздрогнуть. — Генеалогию мою изучаешь?
— Ищу сбой в программе. — Я даже не повернулась к нему. — Когда и где он произошел? Всё шло легко и гладко — спокойные светлые лица. И вдруг бац! Смуглая кожа, высокие скулы, хищный профиль, громадные чёрные глаза, горящие каким-то неистовым огнем.
— Верна себе, — продолжил свои насмешки Хитклиф. — Набросала портрет романтического злодея. Впрочем, я польщен. — Он издевательски поклонился. — Мне нравится, как ты меня видишь.
— Я вижу лишь то, что вижу. Врать не умею. У вас яркая внешность, которая, не скрою, могла бы увлечь мое воображение. Но насилие не способствует интересу. А вы удерживаете меня здесь насильно. К тому же я в полном неведении относительно ваших планов. Что я могу испытывать к вам в этой ситуации, кроме ненависти?
— От ненависти до любви… знаешь ведь…
— Вот она! — воскликнула я, поднося факел к портрету женщины. Яркая брюнетка, смуглая кожа, чувственный рот.
— Поздравляю, мадемуазель Холмс. — Язвительный тон Хитклифа не изменился. Он тоже подошел к портрету. — Нашла именно то, что искала. Это моя бабка, цыганка Зульма. — Во мне проснулся интерес. Но в этот самый момент в галерею вошел лакей и доложил, что ужин подан. — Позвольте предложить вам руку, мадемуазель. — Хитклиф изобразил любезного хозяина.
— Ваша ежедневная игра в галантного кавалера начинает меня бесить.
— Тем не менее, руку мне всё-таки подаёшь.
— Это не делает чести ни мне, ни вам. Не люблю споров. А то бы предпочла одинокие трапезы вашему обществу.
— Признай, что во всем остальном твою свободу никто не стесняет. Единственное, о чем я прошу свою гостью — совместная трапеза. Не так уж и много.
— Если только можно назвать свободой насильственное удерживание в этих стенах, тогда меня, в самом деле, никто не стесняет. Что же до «любезного» приглашения, — продолжила я, устраиваясь на жутко неудобном стуле за столом напротив хозяина замка уже в трапезной, — то здесь вам предоставляется столь удобный случай поиграть у меня на нервах, что отказаться от такого удовольствия значило было бы потерять слишком много.
— А ты злючка. В отместку, я должен был бы лишить тебя дальнейшей волнующей повести о моих предках, которые, признай честно, тебя весьма заинтересовали. Но я не так зол, как ты и потому продолжу прерванный рассказ.
Мой дед, единственный наследник рода, пленился танцем прекрасной цыганки в таверне и заявил, что женится. Был грандиозный скандал, проклятья сыпались с обеих сторон и всё же свадьба состоялась. Как верно ты заметила, бабка изрядно подпортила фамильные черты. Мой отец был уже её копией, а я — копией отца. Мы с ним глотнули сполна холодного презрения, были париями в обществе. Зато оба были посвящены в некоторые тайны, которые открывали путь к богатству и власти. Я даже превзошел отца в этом, потому что бабка души во мне не чаяла. Она считала, что во мне живет по-настоящему дух её предков. Именно Зульма назвала меня Хитклифом, в честь любимого литературного персонажа. Она считала, что парень имел право на месть и лишь непонятная сентиментальность в глубине тёмной души, его погубила. Я благодарен бабке за уроки и теперь знаю достаточно, чтобы удовлетворять практически все свои желания и капризы.
— Кроме одного. — Я ударила наотмашь. — Любви Миранды.
Лицо Хитклифа перекосилось. Я думала, он сейчас ударит меня в ответ. И не словом. Страха почему-то не было. Я смотрела в его горящие глаза и ухмылялась. Но внезапно в нём будто огонь погас и злоба сменилась болью. Такой болью, что мне стало жутко. Именно в тот момент. Что за человек передо мной? Никогда мне не понять.
***
На следующий день я долго сидела в библиотеке. Попался редкий фолиант с роскошными гравюрами. Это были, похоже, Жития Святых, изобилующие иллюстрациями на тему искушений и чудес. Я как раз разглядывала гравюру чудесного избавления Апостола Петра из темницы. Белая фигура ангела и ослепительный свет были переданы столь великолепно, что я просто загляделась. Вот если бы …