И только наш поцелуй расставил все по своим местам.
Верните меня на Урдарун!
***
94
Чуда не произошло. Минута, час, день, неделя… Никто ко мне не пришел, даже мой верный Драник. Я гонялся за высокими людьми, пристально разглядывая их уши, я ходил по собачьим питомникам, выискивая алых лаек. И каждую ночь просыпался от гудка паровоза, грозно надвигающегося на беззащитную Ниимут.
А ещё я доставал ухталь, ставший просто черным безжизненным шариком с застывшими цветными искрами. Я дыша на него, я гладил его, я заклинал его ожить, очнуться.
Тщетно.
Нам с Ниимут не хватило чуть— чуть времени, чтобы осознать, что мы просто любим друг друга. И теперь она, видимо, умерла. Из—за меня, я не смог ее спасти от драконов. Нет, она умерла от того, что я не бросился к ней там, на испытании, устроенном Оодуном. Именно тогда я ее предал. А потом и убил.
Имуэлюр.
Я знал, что мне без нее остается только умереть.
Я купил себе щенка лайки, уехал из города, поселившись в далекой деревне у родственников моего давнего друга. Я не включал телевизор, я не пользовался мобильным телефоном. Утром помогал пожилой чете с делами, брал щенка и уходил в лес. Вечером приходил, садился на лавочку возле старой липы и смотрел в небо, сжимая в руке ухталь. Час за часом, день за днем я ждал чуда.
Я каждый день пытался нащупать в себе тот загадочный и могучий серебристый свет, дающий мне силы. С его помощью я надеялся вернуться к ной, которую люблю. Напрасно, во мне не осталось ничего, что могло бы помочь вернуться к Ниимут. А еще я ждал своего белоснежного свасти. Забавный зверек оставался едва ли не последней моей надеждой.
И еще, я тщательно изучил все, что нашел про ведьмаков. Вдруг мне повезет, и это окажется не легендой и сказкой?
Дни текли и текли, я их не считал, я их почти не замечал. Вставал, делал необходимые дела, гулял в лесу, возвращался, чтобы посидеть на скамейке. Поначалу гостеприимные хозяева пытались задавать вопросы, старались посочувствовать и помочь. Но я, в основном, молчал. Недели через две меня оставили в покое.
Душевная боль терзала меня. Время лечит? Не в моем случае. Я знал, что с каждым днем мне будет становиться все хуже и хуже, моя душа станет выгорать, превращаясь в пепел. А потом я просто умру, лишившись надежды.
Как я мог не увидеть? Как я мог не разобраться? Почему я не сказал Ниимут всех тех слов, которые сейчас теснились в голове? Я признавался в любви листве, кустам, траве, бабочкам, словно репетируя, готовясь к встрече с эльфийкой.
—Ты—моё единственное сокровище, чудо, радость, ты моя частичка. Я хочу видеть твои глаза, чувствовать твое дыхание, трогать твое тело и целовать твои губы. Ты—безбрежный мир, в котором мне хочется жить. Я хочу укрывать тебя одеялом, я хочу видеть, как ты просыпаешься и как засыпаешь. Я хочу слышать твой смех и видеть твою удивительно чудесную улыбку.
Бабочки не хотели меня слушать, улетали, взмахивая невесомыми крыльями. Поэтому я, в основном, говорил все эти слова березам.
А ночью я просыпался от гудка паровоза. Иногда раз, порой два раза. И плакал, уткнувшись в подушку. Никогда не думал, что могу быть таким плаксой.
Я молил о чуде, я просил судьбу дать мне шанс. Я верил, я надеялся, я ждал. И понимал, что никто мне не поможет.
— Сынок, ну что ты так мучаешься?
Я молчал, глядя на бабульку, которая накладывала мне в тарелку гречку.
— Нельзя так себя терзать. Наверное, у тебя беда, но ты живи, все наладится, ты же сильный.
Я молчал. Молчал и думал, что надо продать квартиру и купить тут дом. Поселиться в деревне и ждать чуда. Или ждать смерти…
Я помогал деревенским, пытаясь заработать денег, чтобы не быть обузой для хозяев. Не сильно тут разбогатеешь, но мои крепкие руки сельчане ценили. И все равно, я почаще старался уйти в лес со своим щенком. Аль, как же еще? Именно на такую кличку откликался пёс.
***
95
Однажды, возвращаясь из леса, я заметил на скамейке кого—то постороннего. Подойдя поближе, я понял, что это женщина. Подойдя вплотную, понял, что это Малена. Пришлось протереть глаза, чтобы удостовериться, что мне это не мерещится.
Черноволосая красотка молча похлопала ладонью по скамейке, приглашая меня садиться. Я сел, не проронив ни слова. «С таким лицом говорят о смерти», —подумалось мне.