Я крепко сжал рукоять своего меча, и когда до войск Мордока оставалось два полета стрелы, вскинул клинок и приступил к колдовству.
Порубить такую массу простой сталью — невозможная задача. Также я не мог подготовить какое-нибудь достойное заклинание, как это было в Шивалоре — магический поток вокруг меня был столь замысловат и нестабилен, что любой конструкт сложнее заклинаний призыва на основе моих собственных печатей на ладонях просто развалится на части. Так что единственное, что мне оставалось — действовать грубой силой.
Рисунки на моих ладонях засочились кровью, выпуская наружу силу, которую я копил столетиями. Огромное лезвие из черного пламени стало продолжением моего воздетого клинка, словно маяк тьмы, устремляясь на десятки футов в небеса, оно грозило погибелью любому, кто посмеет приблизиться.
Кровь быстро начала струиться по моим кистям и предплечьям, заливать локти, драгоценной алой влагой падая на сухостой под моими ногами. Каждая капля — мой отказ от колдовства на протяжении года. Каждый ручеек — десятилетие затворничества в горной долине. Сейчас я разбазаривал все, что скопил, дабы откупиться от Нильф, если темной богине взбредет в голову начать взыскивать с меня долги. Но поступить иначе я не мог.
По большому случаю, мне было все равно на Каламет и Западные земли. Мне было глубоко плевать на судьбу Н’аэлора и его жителей, и уж тем более меня не тревожила возможная гибель огнепоклонников, что лицемерно отправляли на костры всех, кто был с ними не согласен.
Мне было все равно на женщин, детей, стариков. Пусть сгинут, сгорят, погибнут в бесконечной агонии либо же тихо умрут в каком-нибудь всеми забытом углу.
Возможная гибель моих воспитанников и учеников не была бы для меня такой большой трагедией — и даже смерть Лиан, которую я растил эти несколько лет, словно приемную дочь. За сотни лет до моего исхода в горную долину, задолго до того, как мастера-строители заложили первые камни фундамента Черной Башни, зловещим перстом взмывающей ввысь посреди скал, я уже любил, терял и проклинал мир вокруг. Все это давно сгинуло, осыпалось прахом, было похоронено под песками времен, которые словно в бескрайних дюнах Даркана, заносили серой пылью забвения любые горести и несчастья.
Не мог я стерпеть лишь одного, и в этом заключалась суть, из-за которой Нильф была ко мне так благосклонна.
За своей маской аскета и рационалиста, за маской умудренного столетиями старца и покорного служителя прятался тот, кто не приемлет пренебрежения.
Моя бесконечных размеров гордыня, мое чувство собственного превосходства, что было сильнее, чем стремление к власти у любых служителей Фангороса или жажды крови и доблестей у последователей Харла. Я, сотни лет взирающий на копошение людей, эльфов и гномов, не способных или не желающих постигать всех глубин мироздания, обреченный на одиночество по собственному выбору, не мог стерпеть того, как легкомысленно Леннор и ее последователи и покровители отнеслись к факту моего существования. Я мог понять глупость Трех Орденов —век человека короток, а память людская еще короче, но Владыки Демонов не были в полной мере людьми. Они должны были знать обо мне, должны были понимать, кому переходят дорогу.
Как посмели они творить неведомое колдовство, как могли они решить, что я допущу это⁈ Возможно, я сам был виноват в том, что не осталось тех, кто мог бы предостеречь новое поколение колдунов, что самолично истребил всех, кто мог бы сказать: «берегись, или он придет за тобой!», что не осталось тех, кто посоветовал бы им убраться с моего пути.
Власть — первична, но она слепа, Фангорос не приемлет провалов.
Воинственность — дает силу покорять, но она беспечна, как Харл, что отворачивается от поверженного.
И только знание — дарует истинную мощь, ибо Нильф мудра.
И мудрость ее взрастила чудовище, которое признало всё, от берегов Западных земель и до самых Садов Армина, своей вотчиной. Это был мой мир, созданный моими руками и моими ошибками, моими страданиями и моими трудами. И существовал он сейчас в этом виде лишь потому, что я нашел в себе силы усмирить презрение к творящейся глупости, сумел закрыть глаза на всеобщее невежество, сумел найти путь к Нильф и склонить голову пред ней, в поисках Ее мудрости. И пусть глас Нильф более не звучал в моей голове, пусть я не ощущал легкого касания ветра в своих волосах и не чувствовал присутствия Третьей за моим плечом, я все так же оставался верен выбранному пути и своей вере. А верил я в то, что все тайны мироздания, будь то тайна седьмых печатей или другие законы мироздания, должны быть раскрыты во имя Нильф. И пока моя работа не окончена, никто не смеет угрожать устоявшемуся порядку вещей.