Тулларис, долгое время считавшийся Десницей Кхаина, любимым сыном Бога Убийств, был единодушно признан культом Избранником — даже за пределами Хар Ганета. Неистовый, вечно алчущий кровопролитий и битв, Тулларис за свою жестокую жизнь самолично смел с пути немало недоброжелателей, в буквальном смысле вышагивая по телам. То, что Малус, в сущности, уступил ему место Избранника, стало источником нескончаемой досады для палача. Малус часто гадал, сколько наемников из тех, что пытались убить его, действовали по приказу Туллариса. Вряд ли многие — Вестник Ужаса относился врагам, что хотели принести смерть драхау собственной рукой.
Да, Тулларис был одним из самых страшных его врагов, тем не менее в его пользу говорило важное обстоятельство: неприязнь к Малекиту. Король-Колдун неоднократно провозглашал себя смертным воплощением Кхаина. Тулларис не скрывал, что творимые им зверства и бойни вдохновлялись грезами, ниспосланными свыше. Он называл себя Вестником Кхаина, смертным, которого коснулся сам Бог Убийств. Для Малекита то, что заявлял палач, было практически предательством. Для Туллариса то, что Малекит изображал из себя божественное воплощение, было сущим святотатством.
— В этой войне божественная милость Кхаина дороже тысячи драконов, — произнес Малус, стараясь, чтобы заявление это прозвучало искренне. — Взять под свое крыло орды лорда Туллариса будет для меня великой честью, хотя я и могу оказаться недостойным ее.
— Ты проведешь их через Эллирион с победой, — велел Король-Колдун. — Перед тобой стоит наипростейшая задача, Малус, — вырезать все поселения отсюда и до Вечного Камня. Как думаешь, ты справишься с ней?
— Если бы я не думал, что смогу выполнить поставленную вами задачу, ваше величество, то и впрямь был бы непригоден для командования, — ответил Малус.
Встав с колена, он повернулся и собрался уходить, но его остановил последний вопрос короля:
— Какое оружие ты намерен использовать против азуров?
Малус оглянулся и посмотрел Малекиту в глаза.
— Величайшее оружие из всех, ваше величество, оставившее огненное клеймо в душе всякого друкая с момента изгнания с нашей родины, — обман и предательство.
Малус уселся в складное кресло, и содранная кожа на его спинке заскрипела. Он уже и не мог вспомнить, кому когда-то принадлежала эта кожа — возможно, старому слуге его отца, одному из тех, кому не хватило ума относиться к будущему драхау с должным уважением, когда он рос. Эмит? Размат? Память молчала. Кто бы это ни был, его кожа оказалась куда пригоднее для сидения на ней, чем для ношения на данном от рождения теле.
Холодная ярость загоралась внутри Малуса каждый раз, когда взгляд его скользил по окрестностям. Несмотря на подобострастное почтение, выказанное Королю-Колдуну, он не заблуждался насчет того, чья именно армия поставила гарнизон на колени. Его руководство сломило Орлиные Врата и открыло их для завоевания. Вклад Малекита в битву был немногим больше, чем потрошение акулы после того, как ее уже зацепили и затащили в лодку. Тем не менее деспотичный монарх и его свита расположились внутри крепости, а Малусу остались только скудные удобства в лагере армии. Вместо того чтобы почивать в залах сраженного врага, он должен был спать в палатке, как обычный солдат!
Несмотря на злобу, а скорее благодаря ей, Малус пребывал в извращенно-приподнятом расположении духа. Прошло много времени с тех пор, как он мог позволить себе не следить за настроением. Даже под защитой зелья матери ему всегда приходилось быть осторожным, чтобы всплеск эмоций не позволил Ц’Аркану взять драхау под контроль. Однако же после чар Друсалы демон стал тише воды и ниже травы. Малус все еще чувствовал его где-то там, в каком-то далеком уголке души, но вмешательство ведьмы определенно обуздало бесплотного паразита.
Осознание этого еще сильнее разозлило Малуса. До титула драхау Хаг Граэфа он поднялся благодаря тому, что никто не мог давить на него. Он отверг предложения даже Белладоны из Наггора, отказавшись принимать престол на условиях ведьмы. Конечно, ее помощь могла бы очень пригодиться, но тогда нужно было смириться с тем, что в руках окажется лишь иллюзия власти, а не сама власть, с участью раба, танцующего под дудку потаенного кукловода. Подобного ему хватило и от Ц’Аркана. Он не собирался менять демона на Друсалу.
Его взгляд устремился на ведьму. Она снова возлежала на его софе и, казалось, нисколько не стеснялась своей провокационной внешности. Малус же в это время общался с приближенными советниками. Конечно, она никого не могла обмануть, делая вид, что не осознает своей красоты и распаляемого ею желания, но никому не помогало игнорировать ее. Особенно Дольтейк, как заметил Малус, постоянно задерживал на колдунье взгляд, стоило той хоть немного изменить позу и чуть более обнажить бедра. Придется позже напомнить рыцарю, о чем он должен думать в первую очередь. По крайней мере, если он не собирался стать обивкой для кресла.