— О каких «нас» ты говоришь? Об Обители колдуний? Наггароттах? Смертных?
Сохраняя на лице выражение спокойствия, Друсала ответила:
— Разумеется, о вашем народе, ваше величество. Все мы — ваши подданные.
— Даже Морати?
— Я бы не стала отвечать за воплощение Вечной Гекарты, ваше величество, но ваша мать много трудится ради вашей власти и вашего блага. Разве не она помогла Коурану сохранить ваше господство, когда вас забросило во Владения Темных Владык? Разве она бы не заняла место вашего величества, если бы хотела этого?
— Мать не меня поддерживает, а боится, что с ней расправятся, если один из князей когда-нибудь захватит власть.
Друсала крепко сжала губы и втянула щеки, оставив при себе замечания. Едкие слова Малекита явно задели ее за живое. Король-Колдун не мог сказать наверняка, оскорблена или расстроена ведьма его комментариями. Друсала, без сомнения, очень высоко ценила Морати, и ей больно было слышать, что Малекит столь бесцеремонно говорит о матери.
Они продолжили путь в молчании. Друсала ступала бесшумно, а грохот сапог Малекита по каменной мостовой глухо отдавался от зданий. Каждый шаг похоронным звоном возвещал о том, что Король-Колдун идет по городу. Все больше и больше лиц выглядывало наружу. Некоторые из них теперь выражали скорее любопытство, чем страх. Один или два раза король ловил на себе взволнованный взгляд иного дворянина или слуги. Но тот быстро сменялся боязливым, когда на них падал устрашающий взор Малекита.
Он мог вообразить их тихие разговоры и перешептывания. Стена из смертоносного терновника охраняла от нападения также надежно, как и от новостей. Возможно, в том и заключалась истинная цель Морати. Прознай жители Гронда, что остальной Наггарот разрушила Кровавая Орда, и мог случиться раскол, даже бунт. Хотя подданные Малекита не проявляли преданности друг другу, он знал, что разумный эгоизм и риск полного уничтожения всегда заставят их объединяться против внешнего врага.
Какую же ложь сплели Морати и ее сестры для военачальников? Что безопаснее оставаться здесь и ждать подкрепления, которое, как надеялась королева, никогда не прибудет? Время шло, а она все говорила об отлучке Малекита и о том, что лордам Наггаронда нет дела до жителей других городов. Из подобной полуправды и вырос новый центр власти. Жонглирование событиями заставило преданность пошатнуться.
Но в одном Друсала не ошибалась. Конец Времен — слишком громкое название для эпохи перемен, которая была не лучше и не хуже любой другой волны Хаоса. Мир видел их уже немало. Магический вихрь Ултуана гарантировал, что, насколько бы ни разрасталось Царство Хаоса, оно больше никогда не навредит всему миру так, как во времена Аэнариона. И если последние вести из Ултуана не лгали, то князь Тирион умело подражал своему предку, сдерживая нашествие демонов.
Все это было так однообразно. Замкнутый круг, бесконечные приливы и отливы народов и битв, вот и Малекит снова собирается призвать мать к ответу за то, что она мешала ему и испытывала его. А ведь он надеялся, что из всех живых существ именно Морати понимает, насколько бессмысленно сопротивляться его воле. Но тщеславие в самый неподходящий момент толкало ее на неверный путь.
«Я уже это проходил», — подумал он.
Пусть не в буквальном смысле, но сходство с событиями далекого прошлого заставляло задаться вопросом: неужели он актер в пьесе, которую ставят снова и снова, лишь немного меняя сценарий в перерывах между представлениями.
В дальнем конце зала сидела Морати, облаченная в невесомую золотистую ткань, которая почти не скрывала ее наготу. Королева держала на коленях посох из костей и железа, ее пальцы играли с черепом на навершии.
Морати расположилась на простом деревянном стуле рядом с громадным, вырезанным из цельного куска черного гранита троном Аэнариона, который напоминал взметнувшегося дракона. На его фоне трон Бел Шанаара выглядел всего лишь бледной копией. Магическое пламя вырывалось из пасти каменного змея и пылало в его глазах. Малекит не обращал внимания даже на мать, его взгляд приковало к трону, ведь с ним было связано самое отчетливое воспоминание об этом месте, об отце, перепоясанном для битвы, который сидел на громадном престоле, держа совет со своими прославленными военачальниками.
Воспоминание было настолько ярким, что Малекит почти слышал негромкий, но сильный голос отца, эхом разлетающийся по залу. Еще ребенком князь сидел на коленях матери возле трона Короля-Феникса, и Аэнарион время от времени прерывал беседу и смотрел на сына сверху вниз. Его строгий взгляд — не злой, но и не жалостливый — всегда был полон гордости. Много лет Малекит смотрел в серьезные темные глаза отца и видел пламя, бушевавшее за их спокойным достоинством. Малекит воображал, что ему одному известно о мрачной душе, облаченной в тело благородного монарха и скрывшейся от взглядов прочих, чтобы никто не узнал, какой она была на самом деле.