– Что теперь будет? Останови ее, а то она все здесь разнесет!
Вторая фигура как-то странно дернулась, и ответила, тоже негромко, как и его собеседник, даже не пытаясь перекричать ветер:
– Зачем? Она имеет на это право.
Женщина же шла дальше, очень мало внимания обращая на ненастье, ведь то, что творилось в ее душе, было полным повторением картины вокруг. Если уж буря, то буря везде. Она медленно брела по улице, и губы ее шептали одно только слово, зато со всей немалой страстью, присущей ее натуре:
– Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!
Он запрокинул голову вверх, с прищуром глядя на солнце, затем весело и решительно кивнул сам себе, отчего золото его волос разметалось по плечам. Это был изящный юноша, почти мальчик, с огромными серо-голубыми глазами, изменчивыми, как море во все времена года, и обаятельной улыбкой. Он спускался по широкой лестнице к набережной, улыбаясь солнцу, небу, зелени и людям, встречающимся на его пути, – ничто не могло испортить лучезарного настроения ослепительного блондина.
В одной руке он нес скрипку, покрытую темно-коричневым лаком, а в другой – смычок. Даже удивительно, как ловко и быстро умудрялся юноша спускаться по щербатой, вытоптанной многими тысячами каждодневных прохожих, лестнице, одновременно глядя по сторонам, сохраняя равновесие, едва не паря. Такие существа не падают, им дано лишь порхать. В столь легкой манере он спустился по набережной к самой воде, и уселся на каменный парапет, свесив ноги вниз. Осмотрел скрипку, подтянув струну, некоторое время деловито пристраивал скрипку на плече, и, наконец, несколько минут просидев неподвижно, поднял смычок и заиграл.
Это была странная музыка, и похожая, и не похожая на звучание обычной скрипки. Тот же нежный напев, тот же дивный голос, зовущий и временами тоскливый, но каждый, кого коснулась сейчас музыка юного скрипача, видел и слышал что-то свое: стук хрустальных капель летнего дождя и танцующих, резвящихся под теплыми струями детей, радугу, встающую через реку от края до края, залитую солнцем лужайку, где на самом краю, стараясь быть незаметными, чтобы заслонить ото всех свое счастье, сидят двое влюбленных, занятых лишь друг другом... Много, много разных картин, для каждого, кто проходил мимо и слышал дивную скрипку. А что же видел и слышал сам скрипач? Важно ли это? Сейчас он дарил чудеса другим.
Он играл самозабвенно, прикрыв глаза и словно позабыв, где он находится – точеный силуэт, замерший в лучах солнца, золотые блики на черном шелке рубашки (несмотря на теплый летний день, юноша был одет в черное), и только рука со смычком движется порывисто, нежно и твердо одновременно. Сколько времени это продолжалось, скрипач не смог бы сказать, он потерял ход времени, он не видел людей и окружающего пейзажа, не слышал шелеста речных волн и криков птиц, он только чувствовал все то, что находится вокруг него – такое хорошее и светлое в хороший и светлый день, и превращал то, что чувствовал, в музыку.
Он играл, и постепенно звуки города, которые все время присутствовали на грани восприятия, сливались, превращаясь в некоторое подобие различимого человеческого голоса, громким шепотом повторяющего одно и то же слово:
– Скрипач! Скрипач! Скрипач…
От этого шепота играющему стало не по себе, и он резко оборвал мелодию, возвращая городу его разнозвукий фон. Некоторое время настороженно прислушивался, не повторится ли загадочный голос, зовущий, манящий его неизвестно куда, неизвестно зачем, но услышал только то, что всегда можно было услышать на набережной, да легкие шаги проходящего мимо... Или не мимо, потому что шаги эти смолкли в непосредственной близости от места, где музыкант устроился со своей скрипкой.
Он подождал еще несколько секунд, давая нежданному визитеру время пройти дальше, а когда этого не произошло, обернулся одновременно лениво и настороженно, согнув ногу и почти касаясь подбородком колена. В голубых глазах музыканта было одновременно любопытство и равнодушие. Юноша посмотрел на стоящего рядом с ним человека несколько мучительно долгих мгновений и осторожно положил скрипку рядом с собой.
Сейчас главное было – спрятать изумление. Сказать что-нибудь почти равнодушно, не давая воли тревожащему все больше чувству узнавания что-то испортить, сломать, не дать стоящему рядом ни малейшей возможности взять власть над собой, ведь он это может, конечно же, может, не для этого ли он и пришел? И, резко, как пощечина, злая мысль: «Некогда впадать в истерику, параноик. И так уже пауза затянулась. Нужно сказать ему… Что-то нейтральное и любезное»: