Пока они молча переглядывались, в дверном проеме появилась кухарка.
— Извините, сеньора, — раздраженно сказала она, — но никто не отвечает на стук, я бросила свое дело, чтобы узнать, важно ли там дело.
— Возникла какая-то проблема?
— Я не знаю, проблема это или нет, но там какая-то говорит, ей нужно видеть вас. У нее письмо или что-то такое.
— Спасибо. Я позабочусь, чтобы дверь теперь открывали, — сказала Руфь. — Пошли ее сюда.
«Какой-то» Оказалась девочка девяти-десяти лет, чистая, аккуратно одетая. Она сделала реверанс и протянула запечатанное письмо.
— Сеньора Руфь? — негромко спросила она.
— Пошли в комнату, — сказала Руфь, направляя девочку от стола твердо положенной на ее плечо рукой.
Письмо было кратким и ясным. Руфь начала читать его, потом схватила девочку за руку и вывела обратно во двор.
— Иаков, — сказала она, — ты должен помочь мне разобраться с этим, — и протянула ему листок бумаги.
Иаков прочел письмо про себя, потом вслух. «Сеньора Руфь, думаю, в настоящее время вы можете воспользоваться услугами Хасинты, дочери моей соседки. Ей девять лет, она трудолюбивая и честная. По частным причинам ей пошло бы на пользу находиться в таком доме, как ваш. Если она вам не подходит, отправьте ее домой немедленно или после того, как ваши гости разойдутся».
Он поднял взгляд от письма.
— Подписано только буквой «Э».
— Подругу мамы зовут Эсклармонда, — сказала Хасинта. — Она послала меня.
— Чем она объяснила это тебе? — спросил Исаак.
— Эсклармонда послала больного человека, — ответила девочка. — Она знает, что ему нужно много заботы. Потом узнала, что у вас в доме свадьба и гости. Подумала, сеньора, что вам нужна помощь, а я привыкла помогать. Помогала ей ухаживать за этим больным, когда он был у нее в доме.
— Только этого нам и не хватало, — сказал Давид. — Мало того, что у нас пациент-христианин, по слухам, катар, но теперь у нас появляется и прислуга-христианка. Сколько еще законов мы нарушим до того, как я женюсь?
— Это не так, — сказала Хасинта, с серьезным видом покачивая головой. — Я тоже еврейка. Так говорит моя мать.
— Она еврейка? — спросил Исаак.
— Да.
— А твой отец?
Девочка пожала плечами.
— Теперь понятно, почему она послала сюда девочку, — сказала Руфь.
— Где живет твоя мать? — спросил Иаков.
— В Ло Партите, — ответила Хасинта. — Это недалеко отсюда.
Глава восьмая
Ракель пребывала отнюдь не в радужном настроении, когда взяла Бонафилью под руку и отправилась на вынужденное исследование Перпиньяна. Ее снабдили подробными указаниями, как не заблудиться в лабиринте улиц к западу и северу от гетто, и предупредили о жутких последствиях, если она собьется с пути. Ей помогал мальчик-слуга, которого отправили вместе с девушками, чтобы он не давал им отклониться от маршрута и защищал их изо всех своих сил десятилетнего, если отклонятся. Выглядел он так, словно эта ответственность лежала на его плечах тяжким бременем.
Ракель протаскивала Бонафилью через утренние толпы покупателей в пяти разных лавках. Позади каждой находилась оживленная мастерская, где вырабатывали прекрасно выделанные ткани, которыми славился Перпиньян. Пять раз они смотрели на рулоны шелка и тонкой шерсти и ничего не покупали. В пяти лавках Бонафилья просила продавцов вынести тяжелые рулоны на улицу, чтобы рассмотреть их при дневном свете; пять раз продавцы вносили их обратно.
Устав наблюдать эту демонстрацию, Ракель повела свою спутницу к лавке перчаточника.
— Давай зайдем сюда, — сказала она. — Я хочу взглянуть кое на что.
Лавка была тихой, пропахшей новой кожей, тускло освещенной двумя окошками. Из задней двери вошел мужчина в кожаном фартуке, с довольным видом преуспевающего человека, и положил на прилавок пару перчаток.
Ракель взглянула на них и поняла, что таких еще не видела. Заинтересованная, она улыбнулась перчаточнику и взяла одну из них.
— Можно посмотреть?
— Конечно, мадам, — ответил тот.
Ракель внимательно осмотрела перчатку, от швов на пальцах до отделки на запястье. Задняя часть перчатки была сшита из ромбовидных кусочков тонкой кожи чуть больше дюйма в длину. Украшена она была кружащимся узором из крохотных бусинок на четырех центральных ромбах. Все остальное было обычным. Фасон казался причудливым, сложным, однако с некоторой сдержанностью. Это была мастерская работа.