— Мое последнее ходатайство?
— То, которое я получил вчера, — ответил Угет.
— Вчера, — повторила Хуана, чувствуя, как вжимается в кресло. Либо этот человек сошел с ума, либо она. Никакого ходатайства не было. Не могла же она написать еще одно и забыть?
— Я не ожидала, что оно будет так быстро рассмотрено, — ответила она, не особенно кривя душой.
— Я не хотел, чтобы вы, дожидаясь ответа, мучились, — сказал Угет.
— Благодарю вас, сеньор, — негромко произнесла Хуана. — Можете сказать мне, что произойдет теперь?
— Другие владельцы «Санта-Марии Нунсиады» ходатайствуют о рассмотрении дела. Пока что рассматриваются вопросы собственности и ответственности. Мой секретарь сможет объяснить это вам во всех подробностях. Должен добавить, что ваше состояние, — продолжал он, — пока что избавляет вас от преследования.
Хуана медленно пошла обратно во двор, ломая голову над этим разговором. Кто подал ему ходатайство, уже отвергнутое? И с какой целью? Чтобы они — кто бы то ни были — могли поклясться, что дело рассматривалось со всех сторон? Целью Угета определенно было обескуражить ее, а потом запугать угрозой преследования. Надеются они изгнать ее из страны до рождения ребенка, чтобы помешать ей отстаивать в суде свое дело? Три дня назад она выложила свои доводы Маргариде и выслушала насмешки подруги над своими страхами, когда предупреждала ее о невидимых капканах под ее ногами. Теперь ей не с кем разговаривать, кроме как с собой.
Отец Миро сказал, что она должна посетить мужа. Тщетно она приводила ему причины оставаться как можно дальше от него. Сказала, что за ней будут следить, что для них обоих это будет мучением, что это возбудит подозрения всех во дворце. Доминиканец покачал головой и сказал:
— Отправляйтесь к нему.
В своем одиночестве и смятении она очень хотела отправиться к нему, отдать все свои проблемы на его попечение, несмотря на огромный риск. Ее приводило в недоумение, что отец Миро не обращал внимания на все опасности; то ли хотел, чтобы их схватили обоих, то ли по какой-то причине знал, что этого не случится.
— Тогда отправляйся, — прошептала она себе, — но будь осторожна.
Отправиться одна она не могла. Если взять с собой Фелиситат, все сочтут, что она пытается бежать до рождения ребенка, направляется на восток от Руссильона, чтобы избежать судебного преследования. Или, хуже того, поймут, что она идет к мужу. Нужно оставить Фелиситат здесь в знак того, что она скоро вернется. Она возьмет с собой одну из служанок. И нужно ускользнуть, пока Маргарида сидит с принцессой в бдении над болящим спаниелем.
Юсуф шел на зерновой рынок к своим старым друзьям-носильщикам, Когда завидел их, ему показалось, что группа игроков в кости стала со вчерашнего Дня значительно больше в размерах и численности; когда подошел поближе, понял, что там всего два незнакомых лица, но над такими громадными телами, что эти люди сами могли бы создать толпу. Ему потребовалась лишь секунда, чтобы свернуть и пойти мимо зернового рынка к рыбному. Несколько лет назад, когда кровавое восстание оставило его одиноким ребенком в чужой земле, он научился осторожности раньше, чем языку этой страны. Теперь он медленно шел мимо шагах в десяти от игроков, и вежливо кивнул им, словно думал о более важных вещах.
— А вот и парнишка, о котором я вам говорил, — сказал эль Грос одному из вновь появившихся. — Иди сюда, Юсуф. Иди, познакомься с самым глупым носильщиком на зерновом рынке.
Нисколько не обидевшись, носильщик взглянул на Юсуфа, усмехнулся и кивнул. Юсуф посмотрел на него, закашлялся, чтобы скрыть замешательство, и весело улыбнулся в ответ. Хотя новый носильщик был почти таким же здоровенным, как эль Грос, он представлял собой жалкое зрелище. Один глаз его заплыл и был окружен целой радугой цветов от красного до лилового и желтого. Сквозь прорехи на одежде виднелись большие синяки. Кроме того, его украшала длинная царапина на щеке, на лбу у него был грязный, пропитанный кровью бинт, на руке другой.
— Красавчик, правда? — спросил Ахмед.
— Красавчик, — произнес англичанин и громко захохотал.
— Он выучил еще одно слово, — сказал Ахмед, указывая на англичанина, гордый, словно мать своим первенцем.
— Знаешь, кто так разукрасил меня? — спросил забинтованный.
Юсуф покачал головой.
— Эль Грос, — сказал он и засмеялся почти так же громко, как англичанин. — Эль Грос постарался.