И среди ободряющих выкриков, взрывов смеха и непристойных намеков четыре женщины вошли в дом и поднялись в приготовленную для невесты комнату.
А в доме выкрики и смех толпы смешались с последним, торжествующим воплем сеньоры Хуаны, Родившей сына в приготовленные руки повитухи.
— Очень красивый мальчик, сеньора, — сказала она. — Замечательный, большой, с виду крепкий.
— Я хочу подержать его, — сказала Хуана, и повитуха положила его, как есть, на ее руку. Протянула ей чистый платок, и жена Арнау осторожно вытерла ему рот, нос, лицо.
— Ты очень похож на своего папу, — сказала она. — Вылитый он.
И снова в этот день по ее лицу потекли слезы.
— Я очень счастлива. Кто-нибудь, немедленно идите к Арнау, скажите, что у него сын. И приведите Маргариду.
После долгих усилий Эсфири, которой не то помогали, не то мешали остальные женщины, с Бонафильи были сняты свадебные одежды, и она была одета в сорочку из вышитого шелка. Ей помогли улечься в постель, натянули покрывало и пошли к двери.
— Ракель, — сказала Бонафилья, схватив ее за руку и удержав. — Что я скажу?
— Не знаю, — ответила Ракель. — Думаю, это будет зависеть от того, что скажет он. Но тебе нужно будет сделать все возможное. Мы больше не можем оставаться и помогать.
— Я притворюсь спящей, — сказала Бонафилья.
— Думаю, делать этого ни в коем случае не стоит, — ответила Ракель. — Желаю удачи, — добавила она и вышла.
Когда Давид вошел в комнату новобрачных, из многих свечей горела только одна. Она находилась в дальней от кровати стороне комнаты, стояла так, что раздвинутые до отказа портьеры кровати затеняли лицо Бонафильи. Он был все еще одет в свадебный наряд, ниспадающее широкими складками одеяние, сшитое из одного куска ткани. Это старомодное изящество очень шло ему; в нем его красивое лицо становилось пугающе властным, он походил на короля или древнего, пришедшего вынести приговор пророка. Давид взял свечу и подошел к кровати. Бонафилья лежала на спине, глядя на него расширенными от страха глазами. Он повернулся, зажег еще три свечи, поставил ту, что держал, на стол, где она освещала его лицо, и сел у конца кровати.
— Сядь, Бонафилья, — сказал он. — Не люблю смотреть на людей сверху вниз, когда разговариваю с ними.
Испуганная, она суетливо поднялась в сидячее положение.
— Пора поговорить откровенно. До сих пор у нас не было такой возможности.
— Я всегда была…
— Прошу тебя, — твердо сказал Давид. — Пока что дай говорить мне. У тебя будет сколько угодно времени, чтобы ответить, когда я закончу. Я прошел через сегодняшнюю церемонию только по одной причине. Человек, который хорошо знает жизнь, убедил меня, что отвергнуть тебя перед самой свадьбой было бы не только жестоко, но и глупо.
— Кто? — спросила Бонафилья слабым голосом. — Ракель?
— Нет. Что она знает о жизни? — ответил Давид. — Женщина, с которой я разговаривал, указала, что я потеряю больше, чем приобрету. Сказала мне просто и ясно, безо всяких оправданий, что ты сделала по дороге в Перпиньян и почему, как она думает, ты это сделала.
— Ты уже знаешь? — сказала Бонафилья и заплакала.
— Не плачь, — раздраженно сказал Давид. — Тем более раз тут твоя вина. Это попусту отнимает время и усложняет положение вещей. Она объяснила причины твоего странного поведения с тех пор, как ты приехала сюда. Правда то, что она сказала? Я хочу это знать.
— Что она сказала?
— Что он требовал у тебя золото за молчание о своем поступке.
Бонафилья покачала головой.
— Нет. Он не просил у меня золота. Он требовал сведений, больше, чем я могла ему дать.
— Сведений? — удивленно переспросил Давид. — Ты уверена? Ладно. Дай мне высказать то, что хочу, а потом можешь объяснить, чего он хотел. Я разговаривал с этой женщиной вчера вечером. Долго думал о том, что она сказала, а потом решил поужинать вместе с тобой и членами семьи. Решил, что нужно понаблюдать за твоим поведением с другими людьми. И потом подумать о том, как мне поступить. Это было очень познавательно. Мне стало ясно, что ты думаешь только о себе…
— Неправда! — возразила Бонафилья. — Я всегда думаю о других.
— Только задаваясь вопросом, что они думают о тебе. Разве не правда?
— Возможно. Иногда, — прошептала она, снова прячась в тень.
— Кроме того, я увидел, насколько ты испугана и одинока. Понял, что Ракель тебе даже не подруга, просто знакомая, так ведь?
— У меня больше нет подруг, — печально сказала Бонафилья. Давид едва слышал голос, идущий из темноты в изголовье кровати. — Или сестер. У меня были две подруги, но умерли от лихорадки, а потом скончалась мать. Теперь у меня есть только мачеха, братья и отец. Я очень боялась покидать их и ехать в незнакомое место.