Я хотела было спросить, ждет ли меня что-то интереснее, чем замужество, но вовремя прикусила язык. Нечего верить глупым россказням хитрой цыганки, мне не стоит придавать значения ее словам.
Она опустила мою руку и выудила из складок платья пухлую колоду карт таро. Протянув ее мне, она велела вытащить три случайных карты, и я послушно исполнила просьбу.
— Он болен, — проговорила она наконец после долгой паузы, в течение которой внимательно рассматривала каждую карту, будто впервые видя их перед собой. — И раскаивается за что-то. Считает это своим наказанием.
Я сглотнула. Не может быть, чтобы она говорила о мистере Дрейке. Папенька получил от него письмо только неделю назад, и он ни словом не обмолвился, что чувствует себя дурно. Хотя корреспонденция до нас доходила очень долго, он вполне мог заболеть, как только письмо достигло берегов Англии. Впрочем, с чего я взяла, что она говорит именно о нем? Может, болен кто-то из моего близкого окружения? Я надеялась, что не папенька.
— Кто болен? — спросила я, замирая.
Цыганка посмотрела на меня с понимающей улыбкой и ничего не ответила.
— Он не умрет. Еще рано. — Она проворно собрала карты и спрятала их, затем деловито убрала колоду обратно и, улыбнувшись, проговорила: — Восемнадцать шиллингов.
Я опешила от такой резкой перемены, но молча выудила кошель и отсчитала нужное количество. Это, конечно, грабеж среди белого дня, но я не стала бы спорить даже если бы она потребовала с меня в два раза больше. Отсыпав ей монеты, я встала и направилась к выходу, одолеваемая самыми разнообразными чувствами, среди которых были и страх, и неверие, и раздражение.
— Подожди, — неожиданно окликнула меня мадам Фрэзюр. Я остановилась и обернулась на ее зов, ожидая, что она мне скажет. — Ты не виновата. Ни в чем.
— Вам это карты сказали? — вновь не удержалась я от очередного дерзкого выпада.
— Лицо у тебя честное, — загадочно улыбнулась она и махнула рукой в сторону выхода из шатра, приказывая мне убираться.
Я не смела ослушаться.
Глава XII
Вскоре я и думать забыла о предсказаниях цыганки, из моей памяти выветрился день посещения ярмарки, как незначительный инцидент, и я зажила как прежде. Только теперь каждый мой день сопровождала безотчетная тревога, природу которой я не могла разгадать, но чувствовала ее незримое присутствие. Она проворной тенью следовала за мной, поджидала по утрам, стоило мне едва отнять голову от подушки, пряталась в складках маминых платьев, сидела в темноте камина, стояла за моей спиной, пока я склонялась над вышивкой или книгой. Изредка она показывала свой безобразный лик, когда я вдруг, охваченная неизвестно откуда взявшимся смятением, отрывалась от своих скучных занятий и выглядывала в окно, словно желая разглядеть там нечто удивительное. Я поглощала пищу и не чувствовала ее вкуса, читала книги и сразу же их забывала, участвовала в разговорах матушки и тетушки, но не смогла бы толком объяснить, о чем мы беседуем.
Письма от мистера Дрейка перестали приходить даже папеньке, и это обстоятельство меня чрезвычайно взволновало. Никто из домашних, правда, не обращал внимания, хотя прошло уже больше двух месяцев с момента последней корреспонденции. Я не могла спрашивать, не смела, мне оставалось только гадать, чем вызвано его необъяснимое молчание. Неужели та цыганка сказала правду, и мистер Дрейк болен? Меня, впрочем, не должно волновать состояние его здоровья, но сложно приказать себе не думать о человеке, который еженощно занимал все твои мысли.
Не может быть. Он не может заболеть. Он выглядел таким крепким, таким здоровым и полным сил.
Ближе к сочельнику маменька озаботилась приготовлениями к празднику: на разные лады переиначивала праздничное меню и составляла список гостей. О пропавшем мистере Дрейке она заговаривала лишь тогда, когда по привычке вносила его имя в список приглашенных. «Как жаль, что он не сможет к нам присоединиться, — сетовала она, а потом вдруг беспокойно искала глазами что-то и в тревоге произносила: — Надеюсь, с ним всё в порядке». Меня это, право слово, начинало злить и даже немного обижать. Маменька относилась к мистеру Дрейку как к родному сыну, а на свою единственную дочь, которая всегда была рядом, едва обращала внимание.