Я помогала готовиться к празднику по мере сил: писала приглашения, наносила с маленькой визиты соседям, думала над сервировкой стола. Эти хлопоты лишь ненадолго отвращали меня от пагубных мыслей о мистере Дрейке и причине его загадочного молчания. В остальное время я тревожилась не меньше маменьки.
Я знала, что не должна делать этого, но так ли легко выкинуть из головы образ человека, которого ты любишь? Я не спешила признаваться в этом самой себе, лишь время от времени вспоминала о словах цыганки: «Ты любишь его», которые столь сильно меня задели. Люблю ли? Даже после того, как он поступил? Даже учитывая все обстоятельства наших встреч? Даже невзирая на то, что родители прочат мне его в мужья, не спрашивая меня? Я должна его ненавидеть, но как ни старалась, отыскать зачатки этих чувств в себе не могла. Я была зла и обижена на него, но ненавидеть? Это слишком сильное чувство.
Сочельник приближался, мы наконец определились с меню и количеством персон на нашем ужине. Маменька со свойственным ей рвением желала созвать к нам чуть ли не весь приход, причем ее нисколько не заботили размеры нашей столовой, которая едва ли могла вместить в себя десять человек. Но к счастью, очень многие предпочли провести этот день в тесном семейном кругу, либо у Хэйлов, которые тоже вознамерились устроить празднество. Маменька очень оскорбилась, когда получила приглашение от миссис Хэйл. Едва не разразилась новая ссора, но всё довольно быстро встало на свои места, когда оказалось, что у Хэйлов среди приглашенных также числится миссис Уитмор. Маменька послала вежливый отказ, хотя ей стоило большого труда не упоминать о том, сколь недостойные люди осквернят своим присутствием дом наших добрых соседей.
К нам же должны были пожаловать мистер Карстрак с женой и чета Эвансов, причем мы едва нашли в доме нужное количество приборов и стульев для гостей. При этом столовая всё равно оставалась слишком тесной.
Меня праздник совсем не радовал, хотя в детстве я очень его любила за возможность получить подарки, а также запах пекущегося пудинга, разносящегося по всему дому. С возрастом я находила всё меньше очарования в том, чтобы сидеть по несколько часов к ряду за столом, участвуя в светских беседах и поглощая такое количество мясного, что потом еще до весны не могла без тошноты смотреть на запеченную курицу. Подарки тоже перестали радовать: и получать, и дарить их было одинаково тягостно в силу их заурядности — каждый год одно и то же.
Вот и этот год ничем не отличился: мистер Карстрак жадно поглощал пищу, громко рассуждая о ее вкусовых качествах, Эвансы хвалили то, как мы украсили дом, а маменька то и дело говорила о том, как нынче упали у людей нравственность и мораль. Потом мы все обменивались подарками. Мне досталась очередная книга.
Когда гости наконец разошлись, я тотчас же отправилась наверх, уверенная в том, что без труда засну, как только моя голова коснется подушки. Как же сильно я ошибалась. Луна, необычайно яркая, серебрила тонкое полотно снега, чертила светом прямоугольники на полу, и я лежала в постели без сна, вслушиваясь в звуки дома. Где-то за дверью скреблась мамина болонка, слышался глухой перестук стрелок часов, а с улицы доносился неясный гудящий звук. Но громче всего были мысли в моей голове.
В Индии сейчас, должно быть, нестерпимо жарко, светит яркое удушливое солнце, и женщины в ярких сари бродят на раскаленных улочках. Интересно хоть одним глазком увидеть, что это за край, вдохнуть тамошний воздух и взять в руки горсть земли, чтобы сравнить ее с английской. Неужели я на всю жизнь заперта здесь, в моей комнате, обреченная провести остаток жизни, мирясь с участью старой девы? Как же это тоскливо, как ужасно и невыносимо.
Я обняла подушку, прижав ее к груди, словно сокровище. Я пообещала себе быть стойкой и заботиться о собственной репутации, но думать о мистере Дрейке я себе не запрещала — знала, что это невозможно. Полгода прошло с тех пор, как я видела его в последний раз, полгода с мгновения, когда его губы коснулись моих. А я до сих пор помню тот миг так отчетливо, что становится вдвойне горше от того ужасного письма. Неужели он думает, что я неискренна с ним? Неужели не понимает, как я рисковала? Почему он так несправедлив и жесток? Или по его мнению я просто кокетливая кукла, лишенная чувств?