— Мистер Дрейк обещал подъехать к одиннадцати, — сказала маменька, когда мы все сели. — Ты, должно быть, рада, Элинор?
Предполагалось, что я, безусловно, рада, но внутри я чувствовала что угодно, кроме радости. Тем не менее, долг обязывал меня кивнуть, что я и сделала, хотя голова моя в ту минуту была словно деревянная.
— Выше нос, дорогая, — ласково улыбнулась маменька. — Твой папенька говорит, что он стал чаще заговаривать о тебе, когда они остаются наедине. Это хороший знак.
Я взглянула на отца, словно в надежде, что он опровергнет слова матушки, но папенька, по обыкновению, был занят чтением и ничего вокруг не замечал. Сегодня, правда, он изменил «Таймс», вероятно, решив, что в такой праздничный и счастливый день не стоит забивать голову политикой. Он читал «Панч»*, то и дело отрываясь от страниц, чтобы как следует отсмеяться.
— Но мистер Дрейк ведь не просил моей руки, — слабо возразила я.
— Еще нет, но это вопрос времени, дорогая, — ответила маменька, заверив меня кивком головы, что говорит она правду.
— Откуда вы знаете, maman? — Я не могла отказать себе в холодном тоне этого вопроса. Если бы отказала, непременно сорвалась. Терпения у меня оставалось очень мало, казалось, я вижу, как оно по капле испаряется прямо у меня на глазах.
— Когда джентльмен говорит с отцом леди о ее достоинствах, он делает это не просто так. — Маменька почувствовала мой тон и ответила в той же манере. На ее губах еще играла улыбка, но теперь она была так же фальшива, как цветы, которыми был украшен корсаж моего платья.
— А для чего же он это делает? — спросила я, хотя мне стоило бы благоразумно промолчать.
— Милая, я не хочу спорить с тобой в такой день, — ответствовала матушка. Она старалась мне улыбаться, но я слишком хорошо ее знала, чтобы не заметить недовольства в углах губ и яростного блеска в глазах. — Давай не будем об этом?
— Я с радостью предпочту не разговаривать о мистере Дрейке больше никогда. И не видеть его тоже.
Маменька шумно выдохнула. Удивительно, как она еще не закричала на меня, отчитывая, обычно она приходила в бешенство и с более невинных реплик.
— Элинор, ты забываешься. Я не хочу ничего слышать.
Я пристально посмотрела на нее. Она до отказа сжимала в руках салфетку и шумно дышала. Тетушка рядом с ней выглядела растерянной и испуганной. Даже отец отложил «Панч» в сторону, почувствовав неладное.
— Дочка, милая, ты, верно, не выспалась, — сказал он. — Может быть, ты пойдешь к себе наверх и попытаешься привести мысли в порядок?
— Элинор, милая, твой папенька прав. Я не хочу ссориться в такой день.
Я сжала салфетку.
— Хорошо, maman. Вероятно, мне стоит подняться наверх и привести мысли в порядок.
— Да, Элинор, вероятно. Пойми, дорогая, мы все желаем тебе только добра.
Я встала из-за стола, ни на кого не глядя. Корсет немилосердно давил на ребра и я подумала, что стоит позвать Бесси, чтобы она немного его ослабила.
— Я знаю, maman. Прошу меня простить.
Маменька улыбнулась мне, хотя это стоило ей больших трудов — в ее глазах всё еще плясали яростные огоньки. Ей никогда не нравилось, когда я начинала чересчур сухо и учтиво с ней обращаться, зовя ее на французский манер. Я вышла из столовой и поднялась наверх. В моей комнате по-прежнему было невыносимо холодно, и я, ища сонетку, подумала попросить Бесси и вовсе сменить платье. Если я выйду из комнаты к тому времени, когда мистер Дрейк уже прибудет, маменька не сможет ничего мне сказать по поводу моего внешнего вида. Только вот Бесси ни за что не ослушается маменьку. Даже за дюжину новеньких индийских шалей.
И всё-таки хотя бы стоит отстегнуть кринолин и ослабить корсет. У меня есть пара лишних часов в запасе. Но где же эта чертова сонетка?
Я встала посреди комнаты, поймав украдкой собственный силуэт в зеркале. Разукрашенная кукла, зажатая в корсете, запертая в клетке кринолина, вот кто я. Мне стараются придать нужную остальным форму, нисколько не заботясь о том, какие мне это приносит неудобства. С самого детства я только и слышу: «Сядь прямо», «Говори тише», «Смейся, не открывая широко рта», «Не болтай ногами», «Следи за чистотой платья» и прочий вздор. Втиснутая в рамки условностей, я совсем забыла о том, а какая я настоящая. И что мне, настоящей, нужно?