Мысли мои принадлежали только недавно случившемуся. Словно звучащие из утробы, в голове моей гремели эхом голоса мистера Карстрака, мистера Шерли и мистера Дрейка, причем последний был гораздо тише остальных и преисполнен отчаяния и покорности своей судьбе. Нет, его не могли оболгать, слишком реальным был тот ужас, что объял меня, когда его крепкие руки прижали меня к себе, спрятав мое лицо на груди. Его била мелкая дрожь, сердце с каждой секундой убыстряло темп, а пальцы нервно зарывались в складки фаты. Он боялся этого, боялся всегда, потому и вел себя так, писал все те письма, то отвергал меня, то притягивал снова, играясь со мной, словно ленивый кот со своей добычей. Я — та самая птичка, попавшая в силки браконьера, о которой он говорил во время самой нашей первой встречи в лесу. Его обман был умышленным, вряд ли я когда-нибудь узнала бы, что мой муж вовсе не тот, за кого себя выдает. Может быть, его чувства ко мне и были хотя бы немного искренны, но это всё равно не прощает всей той лжи, которой он кормил меня и моих родителей на протяжении такого количества времени. Сейчас та безумная просьба уехать с ним за океан, брошенная накануне отплытия в Индию, не казалась мне такой возмутительной и безнадежной. Возможно, там нас бы никто не достал, мы были бы свободны.
Но что за недостойные мысли! Разве могла я быть счастлива с человеком, которой лжет мне? Да и не лучше ли вовсе выбросить всю эту чушь из головы? Эстер была права, брак — это узаконенное рабство для женщин. Кто знает, каким бы стал мистер Дрейк, выйди я за него в конце концов? Он был осужден за воровство и убийство. Может быть, я стала бы следующей его жертвой?
Карета тряслась по ухабам, увязая в размытой дождем грязи, возвращая меня домой, с которым я не так давно прощалась навсегда. Я вернусь в свою маленькую комнатку, никем не потревоженная, а вечером лягу в свою постель одна. Свадебное платье попадет в плен шкафа, отданное на растерзание моли. А может, лучше вовсе пустить его на тряпки или подарить какой-нибудь крестьянской девушке, более удачной в сердечных делах? Я не плакала, не сетовала на судьбу, не ругала себя за ошибку, я омертвела до такой степени, что думала только о том, что теперь делать с этим белым платьем.
Маменька сидела подле меня, сжимая мою руку, хотя я не чувствовала нужды в этом. Мне не требовались поддержка или участливый взгляд, которым смотрел на меня отец. Я не ощущала необходимости в тихих слезах тетушки, которые она прятала в платке, старательно отворачивая от меня лицо, словно один мой вид доставлял ей боль. Единственное, чего я хотела в тот момент, снять с себя это уродливое смехотворное платье, превращавшее меня в разукрашенную глупую куклу.
Когда тряска прекратилась, я поняла, что мы наконец дома. Отец снова помог мне выбраться, и повел меня до дверей дома, поддерживая за руку, словно я могла упасть в любую минуту, хотя слабость после обморока уже прошла и я чувствовала себя как никогда здоровой и полной сил, если не считать легкого голода. Странно, но я совсем не злилась. Мои глаза были сухи и ясны, и в моем сердце не было ни намека на бурю.
К нам навстречу вышли удивленные слуги, полагавшие, что родители вернутся не раньше вечера. Никто ничего не сказал, отец ворчливо и нервно всех разогнал, а матушка велела Бесси устроить мне ванну.
— Я пойду наверх и переоденусь, — сказала я, удивляясь тому, насколько спокойно и буднично звучит мой голос.
— Дорогая, если ты хочешь поговорить… — начала матушка, но я прервала ее так же невозмутимо:
— Я хочу переодеться.
Она кивнула, с тревогой меня оглядев. Должно быть, я выглядела не лучшим образом. Измятое платье с выпачканным в грязи подолом, всклоченная прическа от неосторожных прикосновений моего несостоявшегося мужа и потухшие глаза, в которых не было место слезам.
Я повернулась и зашагала по лестнице, на ходу снимая с себя белые митенки. Только сейчас я заметила, что букет из моих рук куда-то делся, верно, лежит где-нибудь в грязи возле церкви, растоптанный чужими торопливыми шагами. Жаль, он казался мне очень красивым.
Я не стала запираться в комнате, внезапно опустевшей. Половина моих вещей уже лежала в сундуках и должна была отправиться в Хайгарден Парк к вечеру, чтобы я сразу могла освоиться на новом месте. Теперь придется всё положить обратно. Сколько лишней работы для бедной Бесси, которой я принесла сплошные неудобства своей помолвкой. Но теперь она, должно быть, обрадуется тому, что мы не расстанемся. Я бросила фату на комод и принялась расшнуровывать корсет платья. Делать это было совсем неудобно, но я не стала просить помощи. Мне стоит научиться справляться самостоятельно со многими вещами. Я стянула с себя перчатки и корсаж, сняла нижние юбки и избавилась от кринолина. В шкафу я нашла свое старое домашнее платье, от которого хотела избавиться, когда стану миссис Дрейк. Я легла на кровать, вдыхая лавандовый запах простыней, и не нашла в себе ни сил, ни желания заплакать. Да и какой смысл в глупых слезах? Разве помогут они? Плакать — удел маленьких девочек, а мне пора взрослеть, если я не хочу снова попасться на крючок обмана.