Поэтому после завтрака я прямо сказала родителям:
— Мне хочется немного прогуляться.
Они с беспокойством переглянулись и пристально на меня посмотрели. На секунду во мне вспыхнул страх того, что они непременно всё поймут по моему взгляду: что я собиралась окончательно покончить с собственной репутацией, отправившись прямиком домой к человеку, который меня опозорил перед всем приходом одним фактом своего существования, но даже если они это поняли, ничем препятствовать не стали. Маменька только сказала:
— Я надеюсь, ты не отправишься в тот жуткий лес?
— Нет, маменька, я просто проедусь по округе. Баньши застоялась в конюшне.
— Что ж, тебе не помешает развеяться. Только недолго и недалеко. Я знаю, что ты вероятно желаешь побыть в одиночестве, но девушке не следует разгуливать одной.
— Я знаю, маменька. Обещаю, что вернусь не позже полудня.
Никто из домашних не был в восторге от моей затеи — это ясно читалось на их лицах, — но препятствовать мне не стали, боясь, что новые запреты могут только навредить мне. Кроме того, еще свеж был мой отчаянный побег из дома в день рождения. Поэтому, несмотря на явное недовольство родителей, после завтрака я переоделась в амазонку* и запрягла Баньши.
Нет, я не обманывала себя относительно цели своего визита. Скорее всего, слова мистера Дрейка, какими бы они ни были, не разубедят меня в том, что он действительно меня обманул, но я не сомневалась в том, что все его чувства ко мне были искренны. Те улыбки, которые он мне дарил, и нежные прикосновения просто невозможно было так искусно подделать. Чувствительная к любому виду притворства, я бы обязательно почувствовала фальшь, как чувствовала ее, когда заходила речь о прошлом мистера Дрейка.
Я вела Баньши медленно, памятуя о том, как бедняжка испугалась и сбросила меня, когда я слишком натягивала вожжи, чрезмерно ее поторапливая. Первая зелень уже нашла себе дорогу сквозь талый снег, и я невольно залюбовалась очередным рождением природы. А может быть, я просто не хотела смотреть на крышу дома, показавшуюся мне сквозь полуголые ветви деревьев и означавшую, что мне пора спешиться.
Сердце мое стучало, когда я слезла с Баньши и привязала ее к одной из цветущих вишен, в изобилии расположившихся вокруг Хайгарден Парка. Не стоит тревожить слуг, о моем визите лучше вовсе никому не знать. И хотя совершенной секретности мне не добиться — я просто не представляла, как еще могу попасть в дом, если не постучав в двери, — но для моего же блага стоит позаботиться о том, чтобы как можно меньше людей видели меня.
Я решительно направилась к дому по протоптанной дорожке, по обочинам которой уже начинали расти первые весенние цветы. Хайгарден Парк весной был прекрасен как никогда прежде, но сейчас его красота жгла мне сердце. Уже сегодня я могла бы проснуться в одной из бесконечных комнат этого дома в объятьях моего супруга, вдыхая аромат распускающихся цветов и слушая веселые переклички птиц. Как бы счастлива я могла быть, если бы не проклятый мистер Шерли с его разоблачениями! Мне стоило быть благодарной за правду, которую он всем нам открыл, но я не могла в себе обнаружить ничего, кроме негодования. Зачем он вмешался, зачем так бестактно и безобразно разрушил то, что с таким трудом выстраивалось? Сколько препятствий мы преодолели, прежде чем наконец решили пожениться? Какими бы благими ни были его намерения, он просто не имел права. Совсем не имел. Я с силой сжала руки в кулаки, оказавшись у подножья лестницы, ведущей к двери дома. К черту мистера Шерли, не стоит о нем думать. Единственный человек, который сейчас волнует меня, находится внутри стен этого дома.