Мой отец был ирландцем и истовым католиком, и это единственное, что я о нем хорошо знаю. Вероятно, он приехал в Англию за лучшей жизнью, но как и все остальные попал впросак. Ты знаешь эти забавные стереотипы об ирландцах: рыжие, веснушчатые Патрики, в любую свободную минуту прикладывающиеся к бутылке. Мой отец не был ни рыжим, ни веснушчатым и звали его не Патрик, но к бутылке он прикладывался исправно. Она и разрушила его жизнь, превратив в животное. Всё хорошее, что было в моем отце, он старательно топил на дне стакана. Я могу по пальцам сосчитать дни, когда он бывал абсолютно трезв, и те дни были самыми лучшими в моем детстве. Что касается моей матери, то о ней я знаю еще меньше. Она умерла, когда мне минуло тринадцать лет, и единственное, что я хорошо о ней помню: отец называет ее шлюхой, щедро одаривая тумаками. Как и многие женщины, она ходила на сносях каждый год и каждый год хоронила кого-то из своих детей. Я был первенцем, а Джонатан — самым младшим, и из всего многочисленного выводка братьев и сестер выжили только мы с ним. Работала она швеей, и я помню ее вечно исколотые иголками руки и неизменный кусок очередной тряпки, которую она штопала до рассвета, не разгибая спины, в свете одной лишь сальной свечи, издающей жуткое зловоние. Не знаю, что она нашла в человеке, подомном моему отцу, только до него она была совсем одна на белом свете.
Я не буду утомлять твой нежный слух подробностями моей жизни в Девоне (а именно там мне довелось родиться), скажу только, что отец, будучи горячо верующим, заставлял нас с братом учить Писание. Мы ходили в церковно-приходскую школу, и можешь представить, какая путаница творилась у нас в головах*. Пастор говорил нам одно, а когда мы возвращались домой, отец твердил совершенно другое. Отчетливо помню, как, напившись, он любил устраивать нам своеобразные экзамены: велел читать священные тексты вслух несколько часов к ряду, и горе тому, кто посмеет запнуться или пожаловаться на усталость. Джонатан как-то заснул лицом в книге, и лучше тебе не знать, сколько времени после этого потребовалось, чтобы с его тела сошли все синяки. Я вижу ты в ужасе, Элинор. Поэтому оставим первые тринадцать лет моей жизни в покое, достаточно и того, что ты имеешь точное представление среды, в которой я рос.
Моя мать умерла, бросившись в воду, и с той поры начинается совсем другая страница моей жизни. Джонатану в тот год только исполнилось шесть лет, и можешь себе представить, каким ударом для ребенка его возраста стала потеря родителя. На отца надежды не было никакой, поэтому работать пришлось мне. Я то подметал улицы, то продавал устриц, то ходил в подмастерьях у разного рода ремесленников. В тот год отец совсем сдал, пил еще больше и всё твердил о том, что уедет в Ирландию, забрав нас с собой, но вместо этого в какой-то момент просто вышел из дома и не вернулся. Может, и правда уехал на родину, а может, напившись вдрызг, погиб в какой-нибудь канаве, как жалкий шелудивый пес. Мне абсолютно безразлична его судьба.
Ты, наверное, догадалась, что после этого у нас с братом осталась одна дорога: работный дом*. Ни он ни я не имели представления о том, что это в действительности такое, поэтому делать быть нечего. Не знаю, осведомлена ли ты об условиях, в которых содержатся дети в подобных заведениях. Мы работали по четырнадцать часов, щипали пеньку голыми руками, спали на жестких досках, устланных грязной мешковиной, и за любую провинность получали порцию розог. Через год этой ужасной скотской жизни я взял Джонатана в охапку и сбежал в Лондон.
Можешь себе представить, что делать четырнадцатилетнему мальчишке с младшим братом на руках в большом городе? Правильно, воровать. Постигать эту премудрость мне пришлось без наставников, самому, и должен сказать, успехов я в ней делал гораздо больше, чем в изучении священных текстов. Может быть, у меня просто врожденный талант к подобного рода грязным делам, не знаю. Только воровство неплохо кормило меня и Джонатана. Каждый кто хотя бы поверхностно знаком с жизнью в трущобах Лондона, знает, что в одиночку жить там практически невозможно. Так случилось и со мной: начинал я с улиц Ист-Энда*, воровал кошельки у зевак. Потом перешел на улице поприличнее. Меня заметили другие воришки, давно промышляющие на улицах, и волей-неволей пришлось платить им определенную мзду. Мне быстро объяснили с помощью кулаков что к чему, когда я сначала отказался отдавать свои кровные. Тебя это шокирует, Элинор? А между тем, это повседневная жизнь каждого второго жителя трущоб Лондона.