Потом я перешел на собак. Воровал у зажиточных и богатых дам их любимых собачек, а когда те отчаивались настолько, что готовы были отдать любую сумму за возвращение питомца, я был тут как тут. Посмотрите, мэм, не вашу ли болонку я нашел возле собора Святого Павла? Проделывать всё это одному было сложно, поэтому пришлось привлечь Джонатана. Чаще всего пропажу возвращал он: уж больно лицо у него честное, ему охотно отсыпали пару лишних пенни.
А когда подрос, окручивать зажиточных и богатых дам с помощью одних только собак стало скучно и неинтересно. Моя склонность к чтению сослужила мне в жизни хорошую службу. Откуда я доставал книги? Оттуда, откуда доставал все блага жизни: воровал. И чтобы знаниям в моем голове не пропадать зря, я решил проводить вот какие аферы: устраивался к молодой неопытной девице учителем, втирался в доверие к ее семье, девица по уши в меня влюблялась, а я этим без зазрения совести пользовался. Надо сказать, благодаря столь необременительному и приятному методу я заработал много связей и денег. И после девиц перешел на богатых вдовушек. Они были совсем бесстыдными, так что хлопот с ними меньше.
Не красней, Элинор, в моей истории еще много скабрезных подробностей. Пожалуй, опущу кое-какие из них, чтобы ты не решила, что я совсем мерзавец.
Однажды я даже чуть не женился на одной из этих вдовушек. Бедняжке было около пятидесяти, мне — всего двадцать пять. Можешь представить, какой мезальянс? Даже больше, чем у нас с тобой. Но у вдовушки родственников не было, только влиятельные друзья, так что со всех сторон партией она была выгодной: безрассудная, взбалмошная, одинокая, натерпевшаяся от предыдущего мужа и по уши в меня влюбленная, как шестнадцатилетняя девчонка. Я уж думал, что обеспечил и себе, и брату безбедное существование до конца наших дней, но только бедняжка умерла за неделю до свадьбы. Пришлось нам с братом срочно бежать из Лондона, иначе бы ее влиятельные друзья непременно подумали, что это я озаботился ее смертью, хотя выгоды мне от этого не было никакой.
После этого я попал на корабль. Джонатан еще давно мне твердил, что деньги можно заработать более честными способами. Он всегда таким был: справедливым до скрежета зубов, кротким и покорным, пошел в мать. Хотел стать священником-миссионером, уехать в Африку и наставлять тамошнее население на путь истинный. Так что деньги мне еще нужны были для того, чтобы претворить его глупую мечту в жизнь.
И чем же обернулся для меня честный заработок? Болезнью, голодом, побоями. Я не видел землю несколько месяцев подряд, хотя, надо признать, определенная романтика в этом была. Судно было торговым, а капитан — не самым честным. Не чурался контрабанды, на чем и делал себе состояние. Он любил травить нам всем байки о благородных пиратах прошлого, особенно, его любимым героем был Френсис Дрейк*. Да, Элинор, потому я взял себе именно эту фамилию. Заразился его россказнями.
И вот однажды у берегов Китая на корабле вспыхнул бунт. Мы все были недовольны тем, что выручка от контрабанды полностью уходит в карман капитана. Грозили сдать его властям, как только причалим к берегам Англии. Я не хотел участвовать в кровопролитии. Может быть, я и был бессовестным жуликом, но убивать людей мне еще не доводилось. Тем не менее, я не стал идти против всех, решив, что если разразится буря, я вовремя покину корабль. У нас всех могли быть проблемы с законом.
Капитан обещал платить нам определенный процент с выручки и вроде бы всё улеглось. Мы продолжали плавать туда-сюда, мой ум помог мне дослужиться до квартирмейстера* и заслужить безграничное доверие капитана. Как ты, наверное, догадалась, Элинор, капитан всё равно забирал большую часть платы за сбытую контрабанду себе. Со мной он был более щедрым, чтобы я молчал.
Кровопролитие всё-таки случилось у берегов Гаваны. К тому времени я успел проработать на судне без малого шесть лет. Не я подставил капитана, но я не и встал на его сторону, когда началась потасовка. Не мои руки держали нож, которым его зарезали, но именно я его убил. Я знал о назревающем бунте, но ничего не сделал. Кроме того, я пытался бежать с награбленным, когда стало очевидно, что самосуда не миновать. На берегу меня и поймали местные власти да посадили в тюрьму вместе с остальной командой. Только меня осудили намного более жестоко, чем остальных: я был фактически правой рукой капитана, знал о готовящейся кровавой бане, плюс сбежал, как крыса, с награбленным. Все до единого подтвердили, что именно я был зачинщиком и нанес решающий удар. Гнить в тюрьме мне предстояло двадцать лет, написать брату я не мог: нам не полагалось ни чернил, ни бумаги, ни книг. Я не буду смущать твой слух грязными подробностями быта тюремной жизни, скажу только, что тюрьма в британской колонии значительно отличается от тюрьмы в самой Британии. Ньюгет* по сравнению с гаванской тюрьмой настоящий курорт.