*Речь идет о "Графе Монте-Кристо".
Глава XXIII
Жидкости в моем стакане оставалось с ноготь, и я поспешила проглотить остатки. Горло вновь неприятно обожгло, но на этот раз я не кашляла и не хваталась за шею, смахивая слезы, выступающие на ресницах от горечи напитка. Разум мой помутился, последнюю часть рассказа мистера Дрейка я слышала сквозь вязкий кокон. Гораздо громче мне казались звуки, которые в обычном состоянии не занимали мои мысли: стук сердца, частота дыхания и звон в голове. Едва ли до меня долетал истинный смысл слов мистера Дрейка. Я не понимала, насколько тяжело ему было открыться и что значат для меня его откровения. Не понимала и не хотела понимать.
Я поставила опустевший стакан рядом с графином и разгладила и так гладкую юбку. Мне следовало что-то сказать, но я не знала, какие слова будут уместны. Что бы я ни произнесла, это будет пошло, сухо и несоответствующе. Мистер Дрейк тоже молчал, задумчиво опустошая стакан бренди. Он не смотрел на меня, вероятно, вовсе забыл о моем присутствии, всецело поглощенный собственным прошлым, навалившимся на него тяжелым валуном.
Я не могла ни оправдать его, ни возненавидеть за то, что он мне сказал. Все мы совершаем ужасные поступки: из злого умысла, по незнанию или из лучших побуждений, но у мистера Дрейка этих поступков было слишком много. Незнакомая с той жизнью, о которой он мне рассказал, я не могла в красках представить, что действительно пришлось ему пережить и насколько был тяжел его выбор. Мои ошибки, казавшиеся мне настоящей катастрофой, вдруг утратили всякую силу, превратились в детский лепет. Что вообще значит моя жизнь по сравнению с жизнью мистера Дрейка? Я проводила свои дни в достатке и праздности, оберегаемая родителями, мучимая мелкими несчастьями, с которыми бы справился любой ребенок. Мне не доводилось голодать, мой отец не избивал мать, не злоупотреблял спиртным и не наказывал меня за то, что я запинаюсь при чтении Библии. Я знала, что жизнь бедняков не сахар, знала обо всех неприятных ее явлениях, о которых не принято было говорить вслух. Я также не раз видела на улицах Лондона малолетних оборванцев, грязных, истерзанных тяжелым трудом, со взрослым взглядом. Но замечала ли я всё это на самом деле, крепко задумываясь? Нет, все эти картины были частью моей жизни, незаметной частью, к которой настолько привык, что едва обращаешь внимание.
Я никогда бы не подумала, что мистер Дрейк родился в подобной среде. Я могла допустить мысль, что он был беден: он был похож на человека деятельного, не пасующего перед трудностями, — но бедность я всегда связывала с благородным тяжелым трудом, не обременяющим совесть. Отсутствие денег к существованию в моем сознании не являлось достаточным предлогом и оправданием для совершения преступлений. Я не знаю, что делала бы сама, окажись без пенни в кармане, но меня охватывал липкий страх, когда я пробовала представить себя, запускающей руку в чужой карман.
Но мне с детства твердили, что честный труд — это благородно и придает жизни смысл. Меня учили не совершать ошибок, не отбирать чужого, делиться по мере сил и возможностей с обездоленными, действовать сообразно с совестью. Мистера Дрейка этому не учили. Не думаю, что он действительно понимал хоть что-нибудь из того, что читал в Библии. В детстве я тоже не понимала книг, которые меня заставляла читать гувернантка, хотя стоило мне перечитать их в более сознательном возрасте и по собственному желанию, как передо мной открывалось их истинное значение.
— Ты узнала всё, что хотела? — неожиданно спросил мистер Дрейк, вырывая меня из раздумий. Я едва не подпрыгнула на месте от неожиданности.
— Д-да… — ответила я, пожав плечами, вовсе не уверенная в том, что действительно узнала всё необходимое.
— Тогда иди домой, — сказал он властно, словно я была нашкодившим избалованным ребенком, не желающим слушаться. Фактически так и было. Я оставалась на месте, совершенно неподвижная, и если бы не страх перед взглядом мистера Дрейка, я бы обязательно с вызовом вздернула подбородок. Но смелости мне хватило лишь на скомканное:
— Я… нет… я не могу.
— Почему не можешь?
Впервые на моей памяти он разговаривал так со мной: сердито, властно и строго. В его голосе отчетливо слышалось раздражение, но не могу сказать точно, была ли я его причиной, или он гневался на самого себя и обстоятельства, в которых оказался: вынужденный гнать меня прочь.