К кому-то из нас рано или поздно должен был вернуться рассудок и здравый смысл. Не знаю, сколько точно времени прошло, только я почти провалилась в спасительный сладкий сон, убаюканная теплым дыханием любимого мужчины, когда его встревоженный голос вырвал меня из замка иллюзий:
— Элинор… Элинор, ты заснула?
Я пошевелилась, пытаясь устроиться удобнее на его груди, не удостаивая его ответом, и он, нежно поцеловав меня в затылок, снова сказал:
— Элинор, нужно вставать.
Нет, не нужно. Внутри у меня что-то упало, когда до моего сознания долетел истинный смысл сказанных им слов. Нужно вставать, нужно нацепить на себя маску благопристойности и попрощаться с ним навсегда. А потом нужно сесть на лошадь и вернуться домой, делая вид, что абсолютно ничего не произошло, и моя легкая несобранность следствие быстрой езды, а не потери невинности. Я едва не захныкала, словно маленький ребенок, понимая, что не в силах просто так встать и уйти, не в силах разорвать порочные объятья. Я переступила черту, совершила невозможное. Как теперь вернуться в прежний мир?
И всё-таки он прав. Нужно вставать. Мы не можем оставаться на этом диване вечно, хотя очень бы хотелось. Я совсем потеряла счет времени и не хотела вызывать подозрения у родителей. Кто знает, может, они уже догадались, что я ездила не на простую прогулку?
С трудом я заставила себя разомкнуть объятья. Руки мистера Дрейка держали меня крепко, словно путы, и когда я посмотрела на него, то сумела прочесть в его взгляде отражение собственной боли. Ему не больше моего нравится рушить то волшебство, что произошло между нами.
Я села на диване, поправляя бесформенный клок волос, в который превратилась моя прическа, и приводя в порядок одежду. Вид у меня всё равно был помятый, но родители должны решить, что я увлеклась, пуская Баньши в галоп. Раскрасневшаяся, я кое-как привела себя в порядок, встала, огладила руками юбки, поправляя задравшиеся нижние, и повернулась к мистеру Дрейку. Он наблюдал за мной с грустной улыбкой.
— Я не стану жалеть об этом, — сказала я. — И ты не жалей.
Он отрицательно покачал головой.
— Как я могу пожалеть?
Усилием воли я заставила себя улыбнуться.
Он тоже встал, застегиваясь на все пуговицы, и я со стыдом отвернулась. Мне еще многое предстояло осмыслить, но невозможно, чтобы я хоть когда-нибудь могла привыкнуть к виду обнаженного мужчины.
Руки моей легко коснулась горячая ладонь мистера Дрейка, и я вздрогнула, вырываемая из раздумий. Посмотрела на него с отчаянной мольбой, словно спрашивая, так ли обязательно нам обоим исполнять свой долг: мне возвращаться к родителям, а ему — уезжать в Америку? Может быть, он передумал и сейчас скажет, что никуда меня не пустит? Не после того, что произошло между нами. Но нет, уголки его губ хоть и были приподняты в нежной улыбке, но я не заметила в его глазах ни следа радости. Он лучше меня понимает, что пришла пора расстаться.
Я сжала руки в кулаки, пытаясь обрести решимость делать то, что нужно. Быть слабой сейчас нельзя.
— Я провожу тебя, — прошептал мистер Дрейк чужим голосом: глухим, хриплым и тусклым, не выражающим никаких эмоций. Я только кивнула в ответ и последовала вслед за ним прочь из гостиной.
За дверью мы встретили мистера Битона, который посмотрел на меня с таким отвращением, что казалось, не будь рядом мистера Дрейка, он бы обязательно присовокупил к своему взгляду какую-нибудь непристойную реплику. Я едва не опустила глаза в пол, жестоко раненая пренебрежением, но вовремя взяла себя в руки и лишь горделиво вздернула голову. Каким бы бесстыдным ни был мой поступок в глазах общества, я вовсе не считала, что покрыла себя позором. Кроме того, я считала, что это мистеру Битону должно быть стыдно за то, что тот подслушивал. Намеренно или нет, но совать нос в чужие дела казалось мне самым тяжким прегрешением.