Дверь тихо скрипнула и мы вошли в тесную комнату, в которой и без нас уже образовалось маленькое столпотворение. Мистер Эванс и отец стояли по обе стороны постели, тетушка бледной тенью сидела в отдалении. Бескровное лицо маменьки покоилось на подушках и, казалось, совсем терялось в них. Я вздрогнула и едва не ахнула. Отец поднял на меня мучительный взгляд, и я поспешила к нему. Взяла за дрожащую руку и едва не заплакала. Этот день уже тянулся бесконечно, и я устала выносить испытания, которые он мне преподносит.
Мистер Шерли между тем начал с расспросов. Отец отвечал вяло, словно произношение звуков давалось ему с трудом. В основном, говорила Бесси, которая оказалась одной из свидетельниц приступа. По ее словам, ничего не предвещало беды, маменька как обычно говорила с тетушкой, а потом вдруг замолчала, схватилась за сердце и начала задыхаться. Нюхательные соли не помогли. Когда она лишилась чувств, попробовали ослабить корсет и вновь дать нюхательных солей, но снова никакого эффекта. Уже позже она на пару мгновений пришла в себя, пробормотала что-то невнятное и опять провалилась в забытье. Я слушала, затаив дыхание. Бесси не сказала, о чем именно говорила матушка, прежде чем ее хватил удар, и я решила, что спрошу при случае. А мистер Шерли между тем завел беседу с мистером Эвансом, из которой я мало что поняла. Они сыпали друг на друга медицинскими терминами, из-за чего создавалось впечатление, что разговаривают они на иностранном языке. Всё это время я сжимала ладонь отца, боясь смотреть на лицо матери, вдруг ставшее таким чужим и ненастоящим, словно восковая маска. Я не на шутку испугалась. А вдруг она и правда умирает?
— Больной нужен воздух, — сказал мистер Шерли. — Нужно открыть окна и покинуть комнату. Мы с доктором Эвансом справимся вдвоем.
Доктор Эванс от этой идеи был почему-то не в восторге — его лицо выражало явное неудовольствие, — но спорить он не стал. Мы неохотно подчинились и покинули комнату на деревянных ногах. Я взяла отца под руку, словно он мог упасть без моей поддержки. Когда дверь за нами закрылась, он наконец спросил меня слабым голосом:
— Где ты была, Элинор?
— Я… я гуляла неподалеку, — ответила я, краснея. Столько врать мне еще никогда не приходилось, и чувствовала я себя ужасно. Тяжелее всего было понимать, что эта ложь сейчас необходима, иначе к страданиям отца прибавится еще одно.
Не знаю, поверил он мне или нет, но ничего говорить не стал. Мы спустились вниз, уселись на диван и стали ждать в полнейшей тишине. Никто из нас не решался сказать хоть слово, произнести хоть звук. Каждый смотрел прямо перед собой и мрачно думал о случившемся. Я при этом нервно кусала губы, сгорая от стыда и сожаления. Не стоило мне никуда уезжать, нужно было остаться дома. Может быть, волнение маменьки за меня достигло предела, и она лишилась чувств? И как знать, останься я дома, всего этого можно было избежать?
Но ответов на эти вопросы мне никогда не узнать, а значит нечего себя мучить. Сейчас мне оставалось лишь довериться воле Бога и умениям докторов, хлопочущих над матушкой наверху. Надеюсь, они сумеют ее спасти. Я отказывалась допускать хоть единую мысль того, что маменька может умереть. Как я буду жить без нее? Немыслимо, чтобы это случилось именно сейчас.
Но лучше вовсе не думать о плохом, а уповать лишь на лучшее. Я молила Бога простить меня и даровать маменьке выздоровление. Я решила, что впредь буду вести себя образцово, лишь бы с маменькой всё было в порядке.
Минуты тянулись за минутами, превращаясь в часы, а новостей всё не было. Дом застыл в скорбной тишине, густой и вязкой, и ее звон постепенно заполонил всё, оглушил меня. Я не смотрела на часы, даже не слышала их мерного хода. Наконец мистер Эванс спустился к нам. Он был бледен и прежде чем сказать, тяжело вздохнул. Я подняла на него тревожный взгляд, полный надежды, и сердце мое в одночасье упало. Еще прежде, чем он произнес хоть слово, я всё поняла.
— Боюсь, ей ничем уже не помочь. Она умирает.
А потом рыдания тетушки вытеснили все остальные звуки.
Глава XXVI
Следующие месяцы я провела в платьях из черного крепа*. Строгие, застегнутые на все пуговицы, лоснящиеся на солнце, давящие, они стали мне ненавистны. Каждое утро, пробираясь через лабиринт темных складок с помощью Бесси, я мечтала разорвать на себе эту жесткую ткань. Она обматывала меня, словно душащий кокон, и не давала свободы. Застегивая манжеты, я думала, сколько денег пришлось на нее потратить. Совсем неженское занятие, но о чем еще я могла думать, кроме денег? О том, кого потеряла? Я бы тогда мгновенно обезумела.