— Перед тем, как отправить нас на второй этап, Диедарнис назвал Кайна своим создателем. Это правда?
— Не знаю. Он мог говорить в общем, имея в виду, что фараон — один из последних представителей первых людей. Но если Кайн и вправду был его господином, тем, кто спонсировал его постройку и владел титаном как собственностью, то тогда вообще не понятно, на кой черт он сюда сунулся. Галерея Павших останется без главы… — вскинув кол, генерал ткнул острым концом в сторону юго-западной окраины города, недвусмысленно намекая, что именно туда нам и надо. — Что до остального, то понять нашу акулу сложно. Прочитать — еще труднее. Возможно, он хочет умереть. Возможно, нет. Или же вовсе балансирует на грани между тем и другим и с нашей помощью пытается найти, за что зацепиться. Одно я знаю наверняка: настоящий Диедарнис явно не тот, каким хочет казаться. Когда мы вошли в «подземелье», перед нами предстал злобный, оскаленный, неуравновешенный псих. Все равно что свинья под кристаллом Пасифа, где никогда не знаешь, чего от нее ожидать. Однако, опираясь на свой жизненный опыт, я могу с уверенностью предположить, что в реальности он не таков. И если копнуть глубже, то ты увидишь, что практически во всех его действиях прослеживается скрытый мотив, причем в подавляющем большинстве случаев со знаком плюс. Болезненная справедливость, извращенная доброта, ценный совет, тщательно замаскированный под полубезумную придурь. Разумеется, зачем ему весь этот цирк мы узнаем разве что в самом конце, однако прямо сейчас у меня есть все основания полагать, что мегалодон нам не враг. Хотя бы в том смысле, что наше уничтожение не является его целью.
— Даже так?
— Он сам мне об этом сказал. Что под конец испытания я увижу в нем союзника и опору. Думаю, с моей стороны было бы глупо не воспринимать его слова всерьез, — ответил Гундахар. — Тем не менее, Диедарнис жесток и крайне опасен. Спору нет. Загадывать наперед я не буду, но, пожалуй, у него получилось разжечь во мне любопытство. Хотя бы тем фактом, что, по сути, он еще никого не убил.
— «Не обнулил» ты хотел сказать?
— Да. Мы внутри уже около двенадцати дней. Это двести восемьдесят восемь часов и ровно столько же уровней. Иными словами, даже того минотавра еще можно спасти. Конечно, со стороны все это выглядит как изощренный садизм. Наслаждение медленной мучительной гибелью. Но на самом деле, глядя на то, с какой легкостью Диедарнис нарушает правила Системы, ему ничего бы не стоило перебить нас на месте. И исходя из этого, я могу сделать вывод, что он намеренно оставил для нас эту лазейку.
— Кровожадный монстр, который по какой-то причине не хочет отыграться за поражение и выместить зло на букашках? Почему так?
— Хороший вопрос. Подозреваю, что время стало для него горьким лекарством. Не только оставило шрамы на «душе», но и напитало мудростью.
— Или свело с ума.
— Все определяется пропорциями, — прогудел игв. — Но согласен, наказание временем одно из самых суровых.
Продолжая преодолевать различные препятствия, мы прошагали еще километра два или три и практически вплотную приблизились к обветшавшему городу, прежде чем я снова обратился к генералу.
— Гундахар, я никогда не спрашивал, но все же позволь поинтересоваться: каким образом ты выдержал три с половиной тысячи лет в заточении? Это же немыслимый срок.
— А что гадать? — фыркнул тот. — Возьми испытание Аргентависа и умножь его на семьдесят пять.
— Я спросил не об этом. Ты знаешь.
Слегка повернув голову, игв надолго задержал на мне взгляд, словно пытался понять, спрашиваю ли я серьезно или из праздного любопытства. Глубоко вздохнул, кивнул своим мыслям и в конечном итоге ответил:
— Мне было тяжело… Поначалу я метался по камере словно зверь. Бил, кричал, ломал кости, пытался расшатать гребаный камень Тула и сломать зачарованную дверь. На пике отчаяния я четыре или пять раз размозжил голову о стены. Прикинул, что если убивать себя каждый час, то за месяц с небольшим я смогу окончательно «освободиться». Однако вскоре я отбросил эту затею, ибо самоубийство — удел слабаков. Тогда же я впервые увидел Эанну. Поклялся не сдаваться и не умирать.