Что ж, значит, так тому и быть.
Пускай пройдет. Пускай угодит в ловушку. Пускай поверит, что сможет меня победить.
Отражая его град ударов, я ослабил защиту, и ровно в следующее мгновение моя «Крепость Разума» содрогнулась.
Файр воспользовался «уязвимостью». Просочился в мои мысли и начал все там крушить, из-за чего меня банальным образом замутило.
Эта минута стала новым этапом противостояния в нашей дуэли. Однако как именно это описать, какие определения подобрать для его иллюстрации, я даже не знал.
Наверное, во многом это было похоже на битву во сне. Во сне ты не задаешься вопросами. Все кажется логичным и вполне обоснованным. Нечто похожее происходило сейчас — калейдоскоп странных образов, сливающихся в один нескончаемый водоворот картинок и сцен.
Вот ты на пляже. Ныряешь в теплую лазурь океана и ровно в следующую минуту чинишь сломанную аппаратуру на борту МКС. Сквозь окно иллюминатора бьют лучи солнца. Ты прикрываешь лицо, а убрав ладонь, видишь залитый светом подоконник московской квартиры. Со спины подходит любимая девушка, ласково приобнимает. Кажется, что все хорошо, ты доволен и счастлив, как неожиданно, твоя рука хватает со стола нож и на развороте пробивает грудную клетку жуткого монстра. Из колотой раны брызжет кровь, отдельные капли собираются в лужу на кафеле и вдруг оказываются малиновым джемом на шарике мороженого. Белоснежного как снег, сквозь который я пробираюсь, утопая по пояс. Мне холодно, ледяная вода горной реки впивается в кожу тысячами острых иголок, а вдох морозного воздуха открывает красочную панораму на вершину Эвереста. Высочайшую точку планеты, с которой мне хочется броситься вниз, разбившись о скалы.
Обычные картинки. Смертельная ловушка.
Подобно снежному кому бредовые мысли множились и начинали сами себя поощрять, развиваясь как раковая опухоль.
«Крепость Разума» стремительно рушилась, «Ментальный Бастион» шел глубокими трещинами.
Еще немного, и я утрачу последние остатки контроля — позволю полностью себя захватить, превратившись в послушную марионетку.
Но нихрена.
Я не для того прошел через сотню лет одиночества, чтобы не уметь отличать наваждение от безумия.
— Знаешь, Файр, а мне чертовски нравится ее родинка. Та самая, под правой грудью.
«Бам!»
Тяжелейший нокдаун и всего одна фраза, услышав которую, атака Доусона захлебнулась. Его защита резко ослабла, в то время как я, будто бы цепляясь за ниточку, вынырнул на поверхность.
«Стыдно, Вайоми, стыдно. Очередной удар ниже пояса», — подумал я, перехватывая управление.
Но что поделать.
Ада сама попросила его не убивать. А значит, моя задача сразу перестала быть тривиальной.
Я ударил по нему целым комбо: «Пронзание Разума», приказ сесть, повторное «Пронзание», накладывающее эффект резонанса, разбивающиеся в его ногах флаконы «Выключателя», «Аура Подчинения» — и наконец сама «Суггестия», намертво впивающаяся в его мозг.
Честно признаться, я не рассчитывал, что это будет настолько тяжело. Меня потряхивало от напряжения, инвольтационная энергия утекала с пугающей скоростью, словно я сливал ее в дырявый бак, но несмотря на это в глубине души я ликовал.
У меня получилось! Я, мать твою, справился! Подверг себя смертельному риску и в конечном итоге провернул именно то, что и планировал! Осталось лишь дойти до конца. Проломить его ментальные барьеры один за другим и избавить мою титаниду от гребаного «Императива». Ведь именно из-за него она бежала меня убивать. Находилась всего в паре километров, прорубая себе путь сквозь врагов и друзей.
Я продолжал.
Бил по нему изо всех сил, наплевав на ожоги, и заодно пытался выбросить из головы любое сочувствие.
Файр мучился. Он понимал, что происходит, но поделать с этим ничего не мог, отчего, по правде говоря, на него было страшно смотреть. Тем более — читать его мысли, волей-неволей приоткрывшие для меня завесу на его отношение.
Он действительно любил ее. Да, по-своему. Да, там была нездоровая мания, ревность и собственничество. Но, как бы то ни было, факт оставался фактом: он любил ее искренне.
— Эо, пожалуйста, не надо… — профессор посмотрел на меня глазами, полными мольбы. — Не отнимай ее у меня. Ада — все, что у меня есть.
Продолжая хранить молчание, я усилил напор.
Доусон рычал, извивался, бился затылком о лед. Для него это была агония. Невыносимый страх грядущей потери, пугающий его сильнее, чем обычная смерть.
Было ли мне жалко его? Да. И нет.