Шаг вперед, и глаза стихиалия меняются. Превращаются в два бездонных провала, наполненные болью и холодным, буквально выворачивающим душу наизнанку, экзистенциальным ужасом.
— Слабость… Подавленность… Сомнения… — темная магия обрушилась на генерала мощнейшим каскадом. Игв захрипел, попытался отвести взгляд, но невидимая сила подняла его голову выше, заставляя смотреть. В эти черные коридоры со стенами из зубов, душащие и манящие. — Уважение… Преклонение… Преданность… Вера…
Окрус продолжал.
Произнося отдельные слова подобно заклинаниям, он пытался сломить Гундахара. Хотел переманить его на свою сторону и, казалось, добился успеха.
— Вот и все, — наконец произнес он, продолжая смотреть в глаза игва. Спокойные, одухотворенные, угадывающие в стихиалии своего господина. — Долгое время твоя жизнь была чередой бессмысленных мучений, Гундахар. Но теперь я положил этому конец. Как ты себя чувствуешь?
Пять секунд. Десять. Пятнадцать.
— Чтобы ты понимал… — мгновение, и в пустом взгляде рыцаря смерти снова вспыхнуло прежнее пламя. — На меня твоя хрень не действует. Сраный говнюк.
Он ударил Окруса изо всех сил. Разбил криолитовый кол о его лицо, на котором, впервые за все время, промелькнуло искреннее удивление. То, что его темная магия не сработала, говорило лишь об одном — воля генерала была запредельной. Настолько, что, по сути, именно она, а не «проценты сопротивлений», становилась ключевым фактором в его схватках. И тем самым ломала к чертовой матери все наше представление о билдостроении.
— Один раз — случайность. Второй — уже тенденция. Негативная, — недовольно качнув головой, стихиалий смахнул каплю крови со второй щеки.
И наказал его.
Он не делал сложных жестов.
Просто повернул кисть.
Я почувствовал, как из-под Гундахара будто выдернули ковер. Все его ауры, усиления и пассивки — все, что делало его тем, кем он был — на долю секунды стало видимым, как паутина рунических линий. А потом эти линии кто-то одним движением стер.
Меч в руке рыцаря смерти тяжело дернулся, словно вместо клинка к рукояти прицепили трехтонную гирю. Игв попытался удержать его, но пальцы не слушались. Клинок выпал, вонзившись в лед.
А затем Окрус ударил.
Я не увидел движения. Видел только результат: генерала отбросило на несколько десятков метров назад, он пролетел по льду, оставляя в нем глубокую борозду, и врезался в торчащую глыбу. Доспехи звякнули. Гундахар остался сидеть, опираясь о лед, голова опущена.
Интуиция подсказывала: в нем все еще есть его «я». Но что-то важное — сломано. Как если бы часть связей просто отключили.
— Живой, — равнодушно констатировал стихиалий. — Но пока бесполезен.
— Сука… — злобно выругался я.
Эта легкая ухмылка. Этот пренебрежительный тон. Этот самодовольный вид существа, прекрасно понимающего, что никто из нас не представляет для него особой угрозы.
Не знаю, чего конкретно «брат» добивался, но в ту самую минуту я понял, что ненавижу его.
И я атаковал его вновь. Всем, что у меня было.
Всеми ресурсами истока, самой мощной магией. Задействуя «Ментальный Каст», я извлек из «кармана» и вонзил ему в спину все добытые ранее кинжалы Питоху. Материализовал гранаты, кислоту, мигающие запалами бомбы, разрядил револьвер и даже более — с помощью «Телекинеза» выстрелил в него ампулами «Отравы Доса». Семнадцать штук, что словно пули увязли глубоко в его теле, но ощутимого урона не нанесли.
Как и все остальное.
— Я понимаю твою озабоченность, Влад, — Окрус продолжал надвигаться на нас, играючи отражая любые атаки. — Но и ты пойми: бороться со мной бессмысленно.
— Чего ты хочешь?
— Я? — переспросил стихиалий. — Я вообще всего этого не хочу. Но мы с Эдвардом друзья. Он попросил меня об услуге, заплатил цену. Поэтому теперь я вынужден ему помочь. И, пожалуй, это будет справедливо. Раз вы лишили его самого дорогого.
— Да неужели?
«Брат» ненадолго задумался.
— Хотя знаешь, наверное, ты прав. Убивать всех — это уже перебор, — согласился он. — Полагаю, правильнее будет: жизнь за жизнь. Тебя я не трону, я уже говорил, а значит, выбор должен пасть на кого-то одного. Такой расклад вас устроит?
Окрус перевел взгляд дальше. На Германа. На Гласа. На Мозеса, уже исчерпавшего себя. На Августа.