А затем рванул вперед, но тотчас остановился.
Не знаю каким образом, но я предвидел, что он намеревается сделать. И я успел. Развернул «Декагон Кристо» за мгновение до удара.
— Ты начинаешь меня утомлять.
Он протянул руку. Коснулся сферы одним пальцем.
От точки касания побежали трещины — тонкие как иглы, но их было много. Каждый тик — еще одна. И еще одна. И еще. Это было все равно что смотреть, как по стеклу расползается узор инея — только вместо льда были расколы, а вместо мороза — чужая воля.
Через секунду «Декагон» лопнул как мыльный пузырь.
Я поднял второй.
— Упрямый, — вздохнул стихиалий.
Второй продержался дольше. Одна секунда. Две. Три. Я чувствовал, как деревянные четки с кулоном греются и дымятся. Как сгорают заложенные в них истинные молитвы. Как Окрус просто ломает божественный артефакт, начисто игнорируя все наши старания.
Третий купол.
Четвертый.
Каждый раз — вспышка золотого света, надежда, что вот сейчас «Декагон» выдержит, и каждый раз тот же результат. Пальцы Окруса проходили сквозь божественную защиту как через хрупкую мембрану. Он даже не напрягался.
— Не смешите меня, — повел щекой стихиалий, когда последний, пятый, купол рассыпался искрами. — Это мило. Но бесполезно.
В тот роковой момент я с ужасом осознал, что вариантов у нас больше нет.
Генерал в отключке.
Пять «Декагонов» ушли в никуда.
Все наши ресурсы — в ноль. Все буквально растаяло как сахар в кипятке, и не осталось ничего, что могло оградить друзей от неминуемой гибели.
Кроме одного.
Сферы от «Галинакса».
«Господи…»
Тело прошиб ледяной пот.
Проклятые артефакты — это сделка с дьяволом. Я понимал это и долгое время сопротивлялся искушению как мог. Ни в лагере Аполло, ни во время испытания и даже после я к ней не притронулся. Однако сейчас выбор был невелик.
«Тронешь раз — познаешь тьму. Тронешь два — познаешь боль. Тронешь три — обретешь космическое могущество, но при этом останешься абсолютно один. И даже малыш Хангвил от тебя отвернется».
Получается, еще две итерации, и я стану его копией. Но одну, по идее, я мог пережить. Остановиться в шаге до того, как станет поздно. А что до боли — не страшно. В последнее время я чувствовал ее постоянно.
И я это сделал — материализовал на ладони черный, идеально круглый предмет.
— Влад, — тихо произнес Глас, заметив, что я достал ее. — Не надо. Богом прошу.
— А есть другие варианты?
Шаман открыл было рот, хотел что-то сказать. И не смог.
— Нет, — выдохнул он. — В том-то и дело.
— Тогда поехали, — сказал я.
И сжал артефакт.
Я ожидал боли. Ожидал вспышки. Ожидал, что меня вывернет наизнанку, что кости расплавятся, а сознание оторвется от тела. Что я переживу такую агонию, когда ни смотреть, ни говорить, ни дышать невозможно.
Но ничего из этого не произошло.
Сначала было просто тепло. Как если бы я держал в ладони камень, нагретый на солнце. Потом — пришел жар. Кожа должна была сгореть до кости, но не сгорала. Нервные окончания… их как будто выключили, оставив лишь сухую констатацию странного факта: сейчас должно быть больно, но не будет.
А затем в груди открылся люк.
Так это ощущалось.
Сфера исчезла. Впиталась в кожу и разлилась по мне изнутри как черная ртуть. Ни сверху, ни снизу, просто везде. Кровь стала тяжелее. Легкие — больше. Зрачки — шире.
Я чувствовал, как внутри что-то растет.
Не сила, к которой я привык. Не мана, не стихиалиум и не параметры. Это было… ощущение масштаба. Как если бы мир вдруг начал сжиматься, а люди вокруг — становиться миниатюрными фигурками.
Тогда же я поднял глаза на Окруса — и впервые в жизни увидел его не условно, как «абсолютное божество», а анатомически. Его слои. Темные нити, тянущиеся со дна галактики. Структуры, что подобно якорям удерживали его в этом мире, тогда как другая, куда более могущественная сила, неустанно тянула его вниз. Места, где он особенно «толстый», и места — где «тонок».
— Наконец-то… — в голосе стихиалия зазвучал искренний интерес. — Все-таки решился.
Он поднял руку.
И я двинулся ему навстречу.
Сражаться с ним… было странно.
Вчера я бы сказал «невозможно». Все, что он делал, казалось чем-то недостижимым, находящимся далеко за гранью моего восприятия. Но сейчас линии сил стали заметными. Я видел, как тянутся его щупальца влияния к моим людям. Как он искажает пространство, гнет под себя законы природы. Видел — и мог дотянуться.
Он ударил первым. Не теми грубыми приемами, что он использовал против нас, а личным, почти интимным давлением. Приказом реальности вспомнить, кто здесь старший.