О том, когда ты стоишь над умирающим другом и знаешь, что именно ты стал причиной его гибели.
— Боже… Герман, прости… — прохрипел я. — Дружище, я не хотел… Я думал, что она ударит по мне…
— Не вздумай себя винить… — ответил он и, спустя пару мгновений, тихо добавил: — Черт… я же договаривался о свидании…
Мир вокруг сузился до его лица.
Черные искры уже погасли. Проклятый стихиалиум, сделав свое дело, ушел. Осталась лишь пустота.
В нем.
И во мне.
— Влад… — позвал Глас. — Он…
Да, он.
Герман выдохнул в последний раз.
Это был не крик и не стон. Просто… выдох. Воздух вышел. И не вернулся.
И тишина, уже много раз падавшая на это поле боя, на этот ледяной ад, вдруг стала окончательной. Не внешней. Внутренней.
Где-то далеко все еще рушился лед, гремели машины, летали снаряды. Но все это казалось ненастоящим. Бессмысленным шумом за мутным стеклом.
Я держал тело друга, пока в нем сохранялось тепло.
Потом аккуратно положил на лед. Щит, расколовшийся на две половины, лег рядом.
Я понимал, что это еще не конец. Что война продолжится. Что с Беларом надо кончать. Что Ада, лежащая рядом, теперь совсем другая, а Окрус скоро вернется.
Но прямо сейчас все это не имело значения.
Пророчество Диедарниса сбылось.
И боль пришла не через сферу. Не через то, что можно было вылечить зельем, заштопать заклинанием или переложить на врача.
А через потерю лучшего друга.
Я плохо помню, как мы добрались до Атласа.
Август что-то кричал в «радиогарнитуру», отдавая команды офицерам подразделений. Илай и Локо, превозмогая усталость, помогали поднимать на борт раненых. Глас не отлипал от тела Германа, пока Гундахар, вернувший себе возможность двигаться хотя бы наполовину, не заставил его отойти.
— Оставь, — прогудел старый игв. — Велор мертв. Ты ему не поможешь.
Велнарин — наш «Облачный Стриж» — вопреки обыкновению лежал днищем на льдине. Половина «конвертов» с «блау» была уничтожена, уцелевшая треть двигателей натужно гудела, а отсутствие остальных сделало Атласа медленным и неповоротливым. Он все еще мог передвигаться по воздуху, однако был вынужден экономить энергию.
Да и загружать людей было проще.
Я взошел на борт последним, держа на руках Аду.
Она все еще была без сознания. Лицо — бледное, но… другое. Не прекрасная маска идеально просчитанных реакций, а вполне себе человеческое лицо, в котором мирно перемешались усталость и детский страх.
— Вел, давай к порталам, — отдал команду глава Вергилия. — Пора убираться отсюда.
— Принято, господин Август, — ответил механический голос. — Постараюсь не развалиться по дороге.
Мы оторвались от земли.
Внизу — полный хаос. Гигантская льдина, еще час назад бывшая главной ареной войны, теперь стала похожа на гору битого стекла, которую бросили в кипящую воду. Огромные плиты льда сталкивались, трещали и уползали в стороны. Между ними — черные полосы открытого океана, из которых все еще поднимались клубы едкого дыма.
Вдали, на другой стороне разлома, я видел край купола Белара, едва различимый сквозь туман и снежную пыль. Видел крошечные фигурки солдат Доминиона, мечущихся по обломкам своего мира. Но все это уже было не важно. Наш бой окончен.
Несколько минут мы летели молча.
Каждый был занят своим. Мозес сосредоточенно копался в сумке, то и дело выуживая и пряча обратно ненужную сейчас алхимию. Локо сидел, упершись локтями в колени, и смотрел в пол. Глас, обняв себя руками, таращился в одну точку, явно слыша лишь собственные мысли. Гундахар — прислонившись к стене, сжимал в ладони Затива. Он не общался с камнем, а просто держал. Потому что надо было занять чем-то руки.
Я сидел на металлическом полу, прижав Аду к себе. Она была теплой. Слишком теплой для той, кто только что прошел через полное отключение. И даже более — у нее был жар. Легкая лихорадка, вновь породившая во мне дурное предчувствие.
— Надо доставить ее в мою лабораторию. Попытаться прикинуть, насколько все плохо. И чем мы можем помочь, — произнес Август.
— Плохо? — не совсем понял я. — Ты о чем? Должно же быть наоборот, разве нет?
— Она — машина, Влад, — тяжело вздохнул он. — Ее тело состоит из триллионов наночастиц. То, что сделал Диедарнис, в прямом смысле этого слова противоречит законам природы. Он вдохнул жизнь в оболочку, которая для этого не предназначена, — выдержав паузу, инженер коснулся кончиками пальцев глазного импланта. — Я вижу, как прямо сейчас, на моих глазах, происходит настоящее чудо. Она меняется. Но в то же время пытается ее отторгнуть. Это… словно иммунитет, который не понимает, что бьет по лекарству. Пока лишь можно догадываться, но я уверен: будь стихиалиума больше, изменения прошли бы мгновенно. Но теперь…