«Элис беременна, это неизбежно», — твердил себе Генри, пытаясь побороть свое уныние, и все же мрачные мысли заставали его врасплох. Друзья делали его жизнь не такой одинокой и бессмысленной, но в последнее время он начал понимать, что не входит в их семейный круг. Райт остро чувствовал свое социальное неравенство с маркизом, которое никогда прежде не было таким явным. Бичворт не мог отвлечься от мыслей об Элис, так как беспокоился о ее самочувствии. Из-за этого он утратил интерес к разговору с другом. Более того, он будто бы избегал с ним встреч, а навязываться Генри не хотел... Супруги были счастливы вместе. Они наслаждались жизнью и готовились к значимому событию, которое Генри не мог разделить. Нет, они, конечно, охотно делились с ним новостями и планами, и ему всегда было известно о их семье больше, нежели другим, но он не ощущал с ними единства... Их мысли и желания вращались в разных направлениях.
Не понимая своих чувств, Райт, откинув бритву, уселся на старый стул и с брезгливостью оглядел свою убогую комнату, где пахло ромом и затхлостью. В тот миг жизнь показалась ему темной и беспросветной, и мужчина подумал о ней... О женщине, которая вопреки всему отчего-то его волновала. С тех пор как Синклер покинула Калькутту, он ничего о ней не знал... Разозлившись на ее глупость и взбалмошность, Генри смирился с ее ссылкой в столицу, но сейчас ему не хватало ее присутствия. Юна умела его понимать... Умела слушать и видеть в нем то, что было скрыто за улыбкой. Поджав губы, Генри обжег взглядом чистый лист бумаги и, обмакнув перо в чернила, написал миссис Синклер письмо, которое больше походило на исповедь грешника.
«Я не умею красиво излагать свои мысли и не буду стараться даже ради вас, взбалмошная шотландская дева. В Калькутте жарко и уныло. Признаться, не сразу дошло, но я всё же понял, что мне не хватает вашего проницательного взгляда на мир. Не хватает ваших пылких патриотических мыслей и высоких заявлений. Я даже скучаю по вашему убогому музицированию во дворце, хотя, пожалуй, поддавшись чувствам, в этом я солгал. Но всё же я бы многое отдал за то, чтобы вы сейчас сидели передо мной и внимали моим словам... Вы всегда умели блестяще слушать! Я этого не забыл, и я нуждаюсь в этом сейчас более чем когда-либо.
Вероятно, вам уже известно о деликатном положении миледи? Так вот, и мне известно. Бичворт счастлив, и Элис всем довольна, а как поживаю я, спросите вы? Я оказался лишним, и это очень неприятно. Я вдруг обнаружил, что кроме этих красивых и влюбленных друг в друга людей у меня никого нет. Никого и ничего. Скажите, почему же я прожил так неправильно свои лучшие года? Почему влезал в долги? Почему не женился на порядочной девушке, как то советовала моя покойная тетушка Бэкки? Почему растрачивал силы, которые мне бы сейчас так пригодились? Я думаю, вы достаточно умны, Юна Синклер, и сможете за написанными мной строками разглядеть не только мое самобичевание, но и почувствовать главное: я несчастен, дорогая. Я несчастен... И такие постыдные тайны моей души я могу открыть лишь вам...
Офицер Генри Райт»
Райт вложил всю свою душу в письмо и сразу же отправил его в Дели, опасаясь, что может передумать. Он рассчитывал, что, кроме него, шотландке никто больше не пишет, и поэтому она обязательно прочитает его послание — хотя бы от скуки. И, быть может, ответит?
На форт опустилась безмолвная ночь, изредка прерываемая загадочными шорохами деревьев. Схватив со стола слабо тлеющую свечу, Элис осторожно поднесла её к своему плоскому животу. Некоторое время она внимательно рассматривала своё тело в тусклом свете, пытаясь представить лицо ребенка, который жил в её чреве. Дэвид, лежавший рядом с супругой, изо всех сил старался удержаться, но вскоре громко рассмеялся. Испугавшись, девушка едва не уронила свечу и, обжигаясь горячим воском, зашипела от боли.
— Я думала, ты спишь!
— С тобой невозможно выспаться. Ты постоянно вертишься.
— Я просто... ищу доказательства, что там... Неважно, ты не поймёшь.
Отмахнувшись, француженка поставила свечу на стол и натянула простыню до подбородка.
— Не волнуйся, всё ведь хорошо, — маркиз мягко провёл рукой по лицу жены, стараясь прогнать её тревогу.
— Я плохая мать, — неожиданно заявила Элис, и губы её задрожали.
— Неужели? — Дэвид приподнял бровь, стараясь вызвать у жены улыбку, но её лицо стало ещё мрачнее.
— Я его не чувствую. Не понимаю, хорошо ли ему внутри меня или нет... Моё тело осталось прежним, и если бы не слова врача, я бы продолжала пребывать в неведении. Разве женщине не полагается первой узнать о своём положении? Я должна была сама обо всём сообщить тебе, но я даже не догадывалась...