Тяжелее всех смириться с этим оказалось Батисту. Он не мог простить дочери жестокость, ведь она ни разу не написала отцу и не успокоила его несчастное сердце. По крупицам узнавая информацию о жизни дочери в Калькутте, именно Батист настоял на ее возвращении. Отец не смирился с тем, что она так далеко, и осудить его Де Креки не смел. Они не знали всей правды до конца. Была ли Элис довольна жизнью? Не угрожала ли ей опасность? Тосковала ли она по дому, мучаясь от одиночества среди англичан? К тому же брак Де Креки с дочерью барона на самом деле свершился. По доверенности они заключили сделку, и церковь связала людей узами брака, не заботясь узнать о таинстве священного союза больше. Именно это обстоятельство лишало Бичворта прав на жену... Более того, объявляло маркиза вне закона, так как он пошел на преступление, связав себя узами брака с замужней женщиной. Барон Фабвье и лорд Де Креки добились своего и разлучили Элис с маркизом, но стали ли от этого счастливее?
Замок «Brume» показался Элис враждебным. Де Креки настоял на том, чтобы жену ввели в замок тайно, скрывая от взгляда любопытных слуг. Всё это время, пока Элис жила в Калькутте, люди действительно верили в то, что в поместье Де Креки живет молодая парижанка, не любящая шум и празднества. Местные считали Элис затворницей и не смели нарушать покой жены лорда. Только несколько приближённых и верная служанка дочери барона Сьюзен были посвящены в тайну семьи. И именно Сьюзен все эти годы поддерживала легенду старика, делая вид, будто ухаживает в замке за своей госпожой. Порой ей казалось, что она сходит с ума, принося еду и одежду для той, которой не существовало... Выдержать такое было непросто. Тайна изводила женщину, и однажды Сьюзен не выдержала происходящего и сбросилась с окна, но, к ее несчастью, она выжила однако осталась калекой. После этого всю оставшуюся жизнь женщина хромала и испытывала боли в спине.
Увидев Элис, служанка едва не лишилась чувств, но, придя в себя, она бросилась к ногам дорогой госпожи и, обхватив руками ее юбки, горько заплакала.
— О, свет моих очей! Вы живы, мадам!
— Поднимись же, Сьюзен... Дай мне на тебя взглянуть.
Неловко вставая на ноги, Сьюзен не могла отвести взора от своей любимицы и, заметив ее заметно округлившийся живот, прижала ладони к щекам.
— Он добрался до вас... О, миленькая, мне так жаль!
Обняв служанку, Элис почувствовала жар в пояснице. Беременность проходила сложно, и она, как могла, пыталась верить в лучшее, но страхи не отпускали молодую женщину.
— Это не ребенок барона.
Глаза Сьюзен округлились, и она, погладив девушку по пышным золотым волосам, прикусила губу. Любящее сердце не способно осуждать, и потому Сьюзен, не зная всей истории, заведомо встала на сторону хозяйки.
— Слава богу, мадам! Мне ненавистна мысль, что его руки касались вашей красоты, убивая душу.
— Нет-нет... Он не трогал меня. Филипп сказал, барон не способен проявить желание к женщине. О, Сьюзен! Я так несчастна... Кажется, я чувствую себя намного хуже, чем в последнюю нашу встречу.
— Сколько кошмаров вы пережили, бедняжка. Я не верю, что вы сбежали сами!
— Я действительно так поступила и попала на корабль, который унёс меня в Индию.
— В Индию? — Сьюзен отчего-то подумала, что она находится во сне и все услышанное лишь игра ее воображения. — Как же вам удалось такое провернуть?
Рассмеявшись, Элис покачала головой, считая все случившееся с ней безумием.
— Ах, моя милая Сьюзен... Я всё тебе расскажу, всё-всё, и еще не один раз вспомню прошлое, но сейчас я так устала, что желаю лишь забыться сном.
— Я постелю вам постель и принесу ваш любимый напиток, кальвадос.
Элис мягко улыбнулась, усаживаясь на стул, обитый бархатом. Она уж позабыла о дивном вкусе кальвадоса, а Сьюзен помнила. С Элис произошло так много перемен, но ее верная служанка осталась прежней. В юности Элис предпочитала более мягкие напитки и тяготела к кальвадосу. Еще не настоявшийся кальвадос имел привкус душистых яблок или груш. Поэтому такой алкоголь часто сравнивали с десертом. В Калькутте такого напитка не было, и мадам с наслаждением пригубила пряный напиток, утоляя жажду.