Глубоко вздохнув, Дэвид повернулся на спину. Все еще одной рукой обнимая жену, он заговорил отстраненным и сухим голосом:
— Их уже нет в живых. Мать... Она была холодной и очень подозрительной. С ней было очень сложно найти общий язык. Я потерял ее, когда мне исполнилось четырнадцать.
Погрузившись в печальные воспоминания, Дэвид замолчал, уходя мысленно в глубокую тоску.
— Ты ее любил?
— Мать? — Дэвид вздрогнул. — Да, безусловно. Но мы не были близки.
— Мне жаль, — Элис поцеловала мужа в щеку и вновь устроилась на его сильной груди.
— Я не печалюсь об этом. Уже прошло много лет. Все в прошлом. С отцом я тоже не был близок. Они отправили меня в школу-интернат, едва мне исполнилось девять лет. Потом я обучался морскому делу и приезжал домой только на праздники. Правда, после смерти матери я и на праздниках-то не появлялся.
— Ты не похож на своих родителей, — уверенно заявила Элис, задевая что-то кровоточащее, больное и уродливое в груди маркиза. — Ты другой.
— Дай бог, Элис. Родители были сложными людьми, но я питаю к ним благодарность за то, что они подарили мне жизнь.
— Ты их единственный ребенок?
— Да. Другие дети погибли в младенчестве.
Взяв мужа за руку, Элис поцеловала его большую ладонь. Дэвид обратил внимание, что ее губы дрожали, и удивился, заметив, что она сдерживает слезы. Прикоснувшись к ее подбородку, муж заставил француженку поднять голову, поражаясь печали изумрудных глаз.
— В чем дело?
— Мне больно...
Дэвид тотчас убрал руку с ее лица, опасаясь, что не рассчитал силы, но Элис имела в виду другое. Она отрицательно покачала головой, и несколько горячих слез упали на ее белоснежную грудь.
— Мне больно, что ты был так одинок, Дэвид. Твои родители... они... О, мне так знаком такой холод! Я ненавижу его... ненавижу молчаливых и закрытых людей! С ними так тяжело жить.
Их глаза встретились, и они оба почувствовали, что их судьбы похожи. Может, потому они и встретились в этом огромном мире? Тепло души тянется к теплу, заставляя огонь пылать ярче.
— Я давно всех простил, — спокойно ответил мужчина, и взгляд Элис смягчился.
— Тогда и я их прощаю, — проговорила она. Дэвид вновь удивился, как легко и просто жена встала на его сторону, чувствуя глубокие раны в его душе. Он рассказал обо всем поверхностно, но девушка интуитивно ощутила его затаенную боль. В отличие от многих его знакомых, Элис не стала искать родителям оправданий, за что он был ей очень благодарен. — Хотя, признаться, я не умею прощать нелюбовь. Не будем больше об этом говорить.
Все еще пытаясь справиться со слезами, Элис улыбнулась. Свеча осветила ее мягкие черты лица, и в этот миг Дэвид понял, почему он так сильно к ней прикипел. В душе Элис не было холода, которого он всегда стремился избегать... По мнению маркиза Бичворта, ее способность дарить тепло была гораздо более ценным качеством, чем приданое любой дочери из знатных английских семей.
— Мне повезло с тобой, Элис.
В спальне разлилась волна радости, когда жена звонко рассмеялась, развеяв всю грусть. Черные тучи рассеялись благодаря озорным изумрудным глазам новоиспеченной маркизы, которая с любовью смотрела на мужа.
— Ты солгал, — приподнявшись на руках, француженка ласково улыбнулась мужчине. — Но мне очень нравится твоя ложь.
Следующие несколько недель прошли для маркизы Бичворт словно в тумане. Она привыкала к новой, пока еще неизведанной жизни в пыльной и солнечной Калькутте, стараясь не потерять себя. В отличие от англичан, которые поддерживали друг друга, француженка не нашла здесь соотечественников, а потому ей приходилось привыкать не только к Индии, но и к соратникам своего мужа, которые относились к его жене-иностранке с недоверием. Но Элис не сдавалась и никому, кроме мужа и Генри, не показывала, как сильно её беспокоит новое, непривычное для неё общество.
Первым делом маркизе необходимо было приобрести новый гардероб. Дэвид рассказал, что его жена потеряла багаж во время шторма, и попросил миссис Флетчер помочь Элис найти портниху. Сара Флетчер любезно предоставила ей услужливую мастерицу, которая давно уже обшивала местную знать из английских семей в Калькутте. Увидев скучные и унылые ткани, привычные для английских леди, Элис нахмурила светлые брови и тяжело вздохнула. Она не для того перенесла столько тягот в путешествии, чтобы расхаживать в Калькутте точно монашка.
— Миссис Уотсон, я бы хотела, чтобы в моем гардеробе появилось больше яркости. Понимаете? Мне до смерти надоели прямые силуэты, и эта вышивка, которую вы предлагаете... Она, мягко говоря, давно уже не в моде.
— Простота кроя и отделки будет очень уместна в Калькутте, миледи. Здесь не принято выделяться. Мы ведь не в Париже, — взгляд миссис Уотсон стал холодным, но француженка не обратила на это никакого внимания. — Потому вам стоит изменить своим привычкам в выборе одежды.